«салопницами», да в заключение еще так громко закричал:
– Это не то, что в Москве! придет мошенник в толкучку примерить сапоги, да прыснет из лавки так, что только каблуки засверкают: опорки свои без подошв оставит купцу, а в новеньких на-здоровье пощеголяет. Это не то! В Петербурге обрабатывают дела свои почище Москвы. Там, если увидал ты, что мазурик вытягивает у тебя из кармана платок, да спросил его: «Что ты делаешь?» – он уж не убежит от тебя по-московски, нет – шалишь! Он просто ответит: «Ничего, – говорит, – не делаю», – пойдет прочь да посвищет. Вот и только. В Петербурге вот как воруют мазурики: что съешь ты, и то из тебя вытащут – не услышишь. Да!
Дворня дико захохотала, а Микишка добавил дурковато: «Вот так Питер, глаза вытер!» И затем петербургский человек пустился уже в описание великолепных улиц петербургских, да в рассказы о том, что по мостовой петербургской можно так же танцевать, как «по мосту-мосту, по калиновому». – «Петербургская, говорит, шоссея идет и за Петербург бог знает куда, и везде-то она так гладка, как вот этот стол». Не сказал только ничего петербургский человек об улицах Плуталовой и Теряловой, да почему-то не знаю, опустил без описания улицу Петровскую, в которой живут чиновники небольшого полета, без четвертака даже на Ваньку, и питаются великопостно грибами, тут же растущими у них на тротуарах, – на тех самых тротуарах, которые на столбах своих висят, как балаганные канаты, и покачивают на себе чиновников своих, как балаганных плясунов! Да! только об улице Петровской, о тротуарах, лезущих кверху от наводнения, да о мелких чиновниках, боящихся глубокого падения, и умолчал петербургский человек; а то он все знал, все видал и все рассказывал.
Все эти волшебные сказки о Петербурге так располагают Васю к дяде, что он всюду следит за ним, чтобы только послушать, как и что будет говорить новый петербургский человек.
А эти новые стороны жизни петербургского человека? Его уменье одеваться чистенько, носить скворчиные жилеты, дудками брюки и востроносые стерляжьи сапоги; особенное уменье повязывать узелки перед зеркалом и наворачивать на шею свою хомутину, которую петербургский человек выставлял на груди своей то пирамидой, то просто копром, смотря по очереди моду, которую он сам же и выдумывал; уменье выдергивать из кармана часы, прищуристо посматривать на них и показывать их внутренний механизм бестолковой дворне; уменье иностранное не валяться по-русски, и не пачкаться, как дворовая скотина Николашка; уменье, на манер военного, ловко закручивать усы, отбрасывать залихватски назад голову и размахивать резонно-некстати руками; уменье лихо отдергивать на гитаре трепака с «барыней» да Ваньку с Танькой, и торжественно рассказывать пошло-занимательный вздор лакейский; уменье наконец размашисто и широко высказывать себя перед всеми, как птица высшего полета. Все это, как новость, чрезвычайно интересовало Васю. С другой стороны, бойкая речь петербургского человека, которую дяденька решительно не процеживал сквозь зубы, как цедила ее большая часть дворни, как будто пожевывая да потягивая с языка по одному только слову; его ухорское пение пошловатых театральных куплетов, которых прежде не только Вася, и самая дворня не слыхивала; его лихие манеры и фарсы, нисколько не похожие на манеры мешковатого Павла Кузьмича и всей прочей дворни, объевшейся барского дарового хлеба. Все это, как новость, чрезвычайно занимало Васю, и Вася так начал поглядывать и засматриваться на своего питерского дяденьку, как обыкновенно поглядывает дикообразый провинциал деревенский, в первый раз увидавший перед собою человека столичного, и поглядывает на него до тех пор, пока окончательно не раскусит, что за птица перед ним – этот человек столичный? Сегодня и завтра, видя и слыша все новое, невиданное и неслыханное им прежде, Вася наконец так принялся следить всюду дядю, как астроном новую любопытную комету.
Правда, что влияние этой кометы на жизнь моего героя было непродолжительно и невелико, однако очень важно, потому что впечатления детства сильны и неизгладимы, и часто впоследствии отражаются в жизни человека. А поэтому я считаю здесь нужным еще сильнее осветить картину и ярче показать сущность; что такое, в самом деле, был этот дядя из Петербурга.
Надобно отдать справедливость: этот человек был не из числа тех буффонов, о которых у нас обыкновению говорят: «Он умеет бахвалить – и больше ничего!» Нет, он действительно имел врожденные способности русского человека, и способности очень сильные, но растратил их на мелочи и пустяки. Он кое-что видал и слыхал, и не только бойко читал, писал и рисовал, а даже с грехом пополам прочитывал конфетные билетики по-французски, да говорил с дворней в-шутку «гут-морген» по-немецки. Конечно, при этом он ничего не смыслил в русской грамматике, ну да этого с него и требовать было нельзя. Скажите-ка по совести, кто у нас смыслит русскую грамматику? За то петербургский человек много слыхал об Лондоне, Париже, Варшаве, о землях аглицкой, галанской, французской, не исключая конечно самой близкой к нам земли – немецкой и о которой беспрестанно говорили с ним в Петербурге тутошные иностранцы. Он даже фальшиво наигрывал на фортепьяно, расставляя по нем руки наподобие каракулей или граблей, смотря по характеру музыки. Словом, это была такая же недоделка в образовании, как барышня, окончившая курс в частном пансионе Шиссенталя, кажется, в городе Самаре, и разница между ними заключалась только в том, что барышня, окончив курс, только чуть-чуть расставляет по гитаре свои соломенные пальцы и чуть-чуть тренькает на ней и поет никак не более «Кольца души-девицы» или много-много разве «Прощаясь, ангел мой, с тобою», между тем как петербургский человек – мы уже знаем – лихо отдергивал на гитаре все, что ни попадалось, и даже «Ванька Таньку полюбил» – на гармонике. А что касается до пенья, так иногда и так отдирал громко, что маленький Ваня уползал от него подальше с испугу, а Вася, с изумлением посматривая на дядю, только шептал: «Эх, Господи, как он закатывает – просто, ого-го!»
Что же касается до других клочкообразных сведений в каких бы то ни было науках, так петербургский человек над барышней, кончившей курс в степном пансионе, брал решительный верх. Он, например, не только видал, а даже раз прочитал до конца алгебру, о которой кончившая курс барышня только и слыхала, что есть на свете книжка алгебра; он, например, в геометрии был до того силен, что в квадратном поле мог даже высчитать число десятин, между тем как кончившая курс барышня-степная о геометрии только и слыхала одно, что геометрию знает ее папаша-землемер.
Наконец петербургский человек архитектуру знал так хорошо, что даже
