«В ту незабываемую ночь на берегу я раскрыла перед ним душу и тело, позволила делать то, чего не позволяла никому и никогда, а он, подлец, прижимал сегодня к груди женщину столь же страстно, как обнимал меня при свете луны. Но до чего хорош, черт возьми, в темном вечернем костюме! И эти чудные волосы, падающие волнами на высокий белый воротник! Как есть предатель!»
В горле застрял комок, стало трудно дышать. Крепко сжав кулаки, Эмили дала себе слово выстоять во что бы то ни стало, не позволить острой боли разорвать сердце. Если сейчас, не дай бог, расслабиться, силы оставят ее и она свалится прямо здесь, на улице, а наутро полиция обнаружит труп еще одной нищенки, окоченевшей на морозе.
Девушка упрямо шла вперед, гоня от себя мысли о промокших насквозь башмаках, онемевших пальцах, торчавших из прорех в перчатках, и стараясь не замечать уколы снежинок, которые ветер пригоршнями бросал в лицо. Мимо прошла нарядная парочка, дама брезгливо сморщила нос, а кавалер окинул бродяжку презрительным взглядом. Да, они правы, ей здесь не место, с этим трудно не согласиться. Ей нигде не место, она никому не нужна.
Впереди распахнулась дверь булочной, и оттуда повеяло манящим запахом свежеиспеченного хлеба. Эмили остановилась, словно уперлась носом в стену. Ей было невыносимо стыдно, будто ее поймали голой на площади Пиккадилли, но она не могла сдвинуться с места, потом пришла в себя, осторожно приблизилась и прижалась лбом к холодной витрине.
Пред ней предстали груды пирожных и тортов, готовые, казалось, лопнуть от изобилия ягод и фруктов, а прилавок ломился от слоеных пирожков. От жаркого ее дыхания запотело стекло, Эмили смахнула пятно рукавом и продолжала смотреть не отрываясь. Есть хотелось отчаянно, до рези в желудке.
Однажды отец привел ее в такую булочную и предложил выбрать самое вкусное, а потом они сели за столик и до самого вечера объедались пирожными и кексами, спать укладывались с туго набитыми животами.
Дверь булочной вновь открылась перед шикарно одетой дамой, спрятавшей руки в меховой муфте; ее сопровождал галантный кавалер. Ни на секунду не задумываясь, Эмили проскользнула внутрь вслед за ними и спряталась за широкой мужской спиной, пока парочка делала свой выбор. Как только булочник отвернулся, чтобы упаковать покупки, Эмили, воспользовавшись моментом, протянула руку и схватила с прилавка самую толстую и аппетитную булочку, обжегшую пальцы еще горячим боком.
— Эй, куда лезешь? Не смей! — остановил Эмили голос покупателя. Девушка бросилась к двери, споткнулась о порог и зарылась носом в снег.
— Полиция! Держи воровку! — заорал булочник и кинулся вслед за нищенкой.
Эмили вскочила, но не успела сделать и двух шагов, как с обеих сторон послышались полицейские свистки; она закрутилась на месте, не зная, куда бежать. Секундное замешательство дорого ей обошлось, покупатель крепко ухватил ее за край платья и приподнял над землей.
— Не вертись, малышка! Веди себя прилично. Да будет тебе известно, что плохих девочек сажают в тюрьму, — приговаривал мужчина.
Он ослабил хватку; Эмили, почувствовав почву под ногами, рванулась было в сторону, но полицейский поймал ее и заломил ей руку за спину. Из груди вырвался жалобный вопль, когда булочка упала в грязный снег. Однако Эмили не думала сдаваться и оказала героическое сопротивление: одного полицейского ударила ногой, а второго укусила за руку. В ходе потасовки с ее головы сползла шаль.
— Разойдись, ребята! Не толпись! По одному! — скомандовал укушенный страж порядка. — Мы имеем дело с бешеной.
Сильная рука вцепилась Эмили в волосы, запрокинула голову, слезы навернулись ей на глаза.
— Что верно, то верно, бешеная. А теперь спокойно, господа, не волнуйтесь, сейчас я надену на нее намордник.
Сверху сверлил темный глаз, сверкавший похотью и жадностью, и Эмили похолодела в предчувствии большой беды.
— Разрешите представиться, господа, Барни Доббинс к вашим услугам, — зло усмехнулся мучитель, еще раз тряхнув для острастки Эмили за волосы.
Где-то смеялся ребенок.
Джастин открыл глаза и сел в постели. Он не сразу сообразил, что в голове гудит от сильного сердцебиения. В груди стучало так громко, что на мгновение отказал слух и вернулся, лишь когда сдвинулись в камине куски пылающего угля. Одеяло запуталось в ногах, сбилось в толстые складки, напоминавшие путаные и нескладные мысли, которые терзали весь день и превратили сон в сплошное мучение. Кошмары имеют затаенный смысл, остается лишь разгадать его.
Джастин отбросил одеяло, спустил ноги на пол и с отвращением оглядел кровать. Воистину чудовище, как и вся обстановка в отцовском доме, — черное дерево сплошь изуродовано причудливыми листьями и ветками. Ложась спать, каждый раз испытываешь страх утонуть в этих необъятных просторах и больше никогда не выбраться на волю.
Из-под двери соседней комнаты пробивался свет. Пенфелд предпочитал спать с зажженной лампой. «Будь я уверен, что свет развеет ночные кошмары, поступил бы так же», — подумал Джастин, набросил халат и, покинув спальню, направился вниз по длинной витой лестнице. Сейчас никто не посмеет к нему приставать. Слуги уже привыкли к тому, что молодой хозяин бесцельно бродит по дому днем и ночью в самое неподходящее время, и обходили его далеко стороной. На посторонних, видимо, производили сильное впечатление синие круги под глазами герцога — свидетельство страшной усталости, люди его побаивались. Иногда Джастин думал, что окружающие по-своему правы и он в самом деле медленно, но верно сходит с ума.
Любой здравомыслящий человек пришел бы к такому заключению, наблюдая за поведением новоиспеченного герцога Уинтропа. Он мог бы теперь позволить себе купить десяток золотых приисков или осуществить заветную свою мечту — отправиться в Вену учиться музыке. Он мог также арендовать оперный театр и нанять оркестр, который каждый вечер исполнял бы симфонии, рожденные в тиши Северного острова под шум морского прибоя. А вместо этого Джастин метался и терзался, стремясь лишь к одному — вновь ощутить на лице теплый солнечный луч и услышать звонкий смех Эмили.
В кромешной тьме Джастин налетел на деревянную подставку, проклял в душе идиотский дом, где все заставлено громоздкой мебелью и невозможно повернуться, схватил и швырнул вазу, с удовлетворением отметив, что она раскололась вдребезги от удара об стену. В отдалении хлопнула дверь. Видимо, кто-то из слуг вышел на разведку, но поспешил ретироваться, когда понял, что молодой хозяин явно не в духе.
Джастин забрел в гостиную, залитую лунным светом, присел за фортепьяно и тяжело задумался. За высокими окнами сверкал чистый снежный покров, доносился перезвон колоколов, звавших на полуночную службу, и тут до него дошло, что сегодня ночь перед Рождеством, ночь, когда в мире впервые появилась надежда. «Но меня это не касается, — мрачно подумал герцог. — Мне не на что надеяться и не о чем мечтать, пока дочь Дэвида бродит по улицам, дрожа от холода. Звон колоколов не предвещает мне радость и спасение, а напоминает о былых грехах и непростительных ошибках».
