Часто в монгольских народных песнях фигурируют родичи и знакомые, встающие на пути влюбленного.
Посреди юрты глиняный очаг! Только теперь замечаю эту этнографическую редкость. Во всей Монголии, да, пожалуй, и во всей Центральной Азии, это единственное место, где посреди юрты вместо треноги под котлом или железной печки стоит глиняный очаг. Сооружают его прямо на земле каждый раз, когда разбивают юрту на новом месте. Перевозить такие очаги нельзя, их бросают. Возвращаясь обратно, видим среди травы множество таких покинутых очагов.
Пока другие поют, молодая девушка прядет верблюжью шерсть на маленьком веретене, головка которого сделана из старой деревянной чашки. Сквозь кусочек дерева протыкается палочка, и веретено готово. За юбку девушки боязливо цепляется ребенок, пряди волос беспорядочно падают на его измазанную рожицу. Он еще не дорос до «праздника первых волос», наступающего для девочек в возрасте четырех, для мальчиков в возрасте трех или пяти лет. В этот день детей в первый раз стригут, что сопровождается вручением подарков и возлияниями. До этого прикасаться ножницами к волосам ребенка запрещается.
Стоит чудесный вечер. Возвращаемся домой пешком. Навстречу по лугу идут женщины и девушки. Вилами с изогнутыми зубцами они с изумительной ловкостью подхватывают куски сухого навоза и складывают в корзину на спине: собирают топливо.
На луга медленно спускаются сумерки. Сборщицы навоза разошлись в разные стороны; спешат к своим юртам. Из дверных отверстий юрт не пробивается ни луча света; они старательно закрыты. А после того, как потухнет огонь в очаге, закроют дымовое отверстие, и люди лягут спать.
Вечером сомонный центр кажется совсем безлюдным. На ночь здесь никто не остается. Даже те, кто работает в поселке, вечером спешат в свои аилы и юрты, часто расположенные в нескольких километрах отсюда.
Когда монголы возвращаются в свои юрты, начинаются взаимные посещения. Единственное развлечение кочевника — хождение в гости. Случается, что в гости к соседу уезжают на несколько дней. Тот режет барана — и угощение готово. Когда гость приезжает издалека, это событие отмечают совместно ближайшие соседи. Все собираются у очага, беседуют о погоде, скоте, женщинах. Время от времени кто-нибудь выходит посмотреть за стадом или табуном, иногда посылают детей. Мальчишки верхом скачут к склону ближайшего холма и проверяют, не разбрелся ли скот. В компании всегда найдется сказитель или певец. В старину такими сказителями были бродячие монахи «бадарчи». Они знали такие длинные истории, что могли рассказывать их целыми днями. А теперь дети в школах заучивают сказки и выступают сказителями. Со слов школьника я и записал сказку о храброй девушке. Вот она.
Давным-давно жила-была смелая девушка, и были у нее беловато-серая лошадь и две желтые собаки. Девушка жила вместе о матерью. Когда мать почувствовала приближение своего смертного часа, дала она дочери ведро и веник и молвила:
— Если ты будешь всегда думать об этих двух вещах, все твои желания исполнятся.
Девушка была столь мужественной, что поехала ко двору Байин-хана и там объезжала лошадей. Она обладала огромной силой, могла натянуть черный королевский лук и выпустить из него стрелу, чего не удавалось сделать сообща даже двум мужчинам.
Случилось однажды, что девушка пустилась в долгий путь. В дороге ей повстречался злой мангус[87]. Девушка залезла на дерево у дороги. К счастью, появились две ее собаки. Мангус так испугался собак, что спрятался в пещеру. А собаки сказали девушке:
— Смотри внимательно, если из пещеры потечет красная кровь, значит, мы погубили мангуса, если желтая, значит: мы обе погибли.
С этими словами собаки вбежали в пещеру к мангусу. Через короткое время из пещеры потекла красная кровь, а вслед за тем выбежали обе собаки. Девушка была спасена. Она вернулась домой и счастливо жила до самой смерти.
В этой своеобразной народной сказке три различных элемента. Первый поучительный: прилежание — его символы ведро и веник — всегда приносит свои плоды. Но тема первой части перекликается со старой сказкой о «скатерти-самобранке». Второй элемент, героический, типичен для сказок кочевых народов: храбрая, сильная девушка, умеющая натягивать лук и укрощать лошадей. Сказка всегда дает идеальный образец для подражания. Но все сказочные идеалы поставлены на службу тому обществу, в котором живет сказитель. Он преувеличивает, приукрашивает, наделяет чудесными свойствами своих героев, выразителей его собственных стремлений и желаний, идеализирует его окружение. Третий элемент — две собаки, борющиеся с чудовищем мангусом, — типичен для сказок всех народов. Животные, помогающие герою справиться с врагом, принадлежат к сказочному типу, известному у многих народов.
В сомонном центре Дариганга мне не встретился настоящий сказитель; только через неделю в Асгате я познакомился с отцом Ядамом. С детских лет любит он сказки. Пятилетним мальчиком подкрадывался он к юрте, прижимался ухом к ее каркасу и слушал рассказы стариков. Писать Ядам не умеет. Он ничего не мог записывать, все услышанное им за долгие годы запечатлелось в его памяти. Когда жители Асгата узнали, что пришел отец Ядам, чтобы рассказывать мне свои сказки, юрта в одно мгновение набилась до отказа. Старики сидят в первом ряду. Слушатели очень активны. Они перебивают сказителя, задают вопросы, делают замечания, высказывают сомнения, поощряют, одобряют, словом, делают все то, что требуется по ходу повествования. Рассказ превращается в общую беседу, где первое слово принадлежит сказителю, но и остальные не молчат. Не все одинаково участвуют в этой беседе. Один сопровождает каждую фразу сказителя громкими дза (да) и поощрительными ну. Другие лишь изредка прерывают сказителя, а больше покачивают головами.
У сказок есть свой ритм. В монгольских сказках ритмические чередования распределены по фразам. На первом слове каждой фразы делается сильное ударение, а последние слоги произносятся протяжно. Там, где в прозаическом тексте внезапно возникают аллитерации, первое слово тоже произносится с ударением. Если герои сказки поют, то и сказитель говорит нараспев, даже когда у песни нет определенной мелодии.
Монгольский сказитель — всегда немного актер.
Отец Ядам два дня рассказывал мне сказки и пел песни в Асгате, многие из них я записал. От него же я узнал о многих обычаях и поговорках. Особенно интересна и поучительна легенда, в которой дается фантастическое объяснение связей между последним монгольским императором на китайском троне Тогон-Темуром (Шуньди) и маньчжурами.
Тогон-Темур
Тогон-Темур был монгольским ханом. Когда китайцы напали на него и одержали победу, Темур пустился в бегство, забрав своих жен и государственную печать. Как-то раз прибыл он на берег Ледовитого океана. Наступила ночь, Тогон-Темур положил печать на скалу и заснул. Когда на другой день он захотел взять печать, она так пристала к скале, что отодрать ее не удавалось. Пришлось хану сломать печать, по он смог унести с собой только одну половину, а вторая так и осталась на скале. Когда китайцы дошли до берега океана, они нашли там половину печати и унесли с собой.
Новый китайский хан вернулся в свое царство и взял себе в супруги самую младшую жену Тогон-Темура, которая носила тогда в своем чреве его ребенка. Китайский хан приказал истребить всех монголов до последнего человека. Молодая женщина очень испугалась, что убьют и ее дитятко. Она все время молилась богам, и ребенок родился не на десятой, а на одиннадцатой луне. Вот из-за этого лишнего месяца китайский хан и решил, что он отец ребенка. Но его министры подозревали, что ребенок родился от монгола, и задумали извести его. Китайский хан назвал старшего сына Джуан-тайджи. Скоро у китайского хана родился сын и от другой жены. Он назвал его Юань-тайджи. Мальчики росли и вышли из младенческого возраста. Однажды ночью китайский хан увидел во сне, будто с двух сторон его обвили две змеи. Утром, когда он проснулся, к нему пришли сыновья: они поссорились и пришли к отцу с жалобами. Хан посадил старшего сына на правое колено, а младшего — на левое и позвал министров, чтобы они разгадали его сои. Министры, давно замышлявшие погубить Джуана-тайджи, решили воспользоваться подходящим случаем, чтобы вынести ему смертный приговор. Но в народе многие роптали на такой приговор, и хан решил сослать сына в изгнание.
Джуану-тайджи дали шестерых слуг и дружину из трех тысяч старых, седых, оборванных, плохо вооруженных всадников на хромых лошадях и приказали навсегда уйти к дальней границе.
Дружина, состоявшая из одних стариков, вскоре совсем обессилела. Пищи у них никакой не осталось, а путь к возвращению был отрезан. Когда наступили их последние минуты и гибель стала несомненной, молодой хан сказал так:
