А брюки? Он удивленно разглядывал мешковатые, темно-зеленые брюки с разводами. Куча карманов и кармашков. Бляха в виде растопырившего крылья серебристого орла на боковом кармане справа. Самопал. Крепится на двух загнутых заклепках. Тонкий, сложенный в два раза листок скрипнул в заднем кармане. Слава осторожно достал бумагу, развернул — мелкий убористый почерк, разборчивый.
«Здраствуй, дорогой Петрушенька! — быстро пробежал глазами Слава первые строчки. — Вот уже ровно пять лет, как тебя нет с нами. Почему не отвечаешь на письма? Отец переживает…» Невольно Слава прервался, всегда считал, что чтение чужих писем противоестественно. Но как поступить на этот раз? Сообщить его родителям. Слава представил: «Дорогие мои, я грохнул вашего мудака-сына и теперь хожу в его штанах». Куда ему теперь деваться от всего этого? Бежать? Самому сдохнуть. Снизу на листочке чернила слегка расплылись под двумя каплями чужих слез. Слава захотел выбросить письмо, но передумал. Аккуратно сложил и сунул на место.
Сидя перед овалом складного зеркала для бритья, Мила подводила губы розовой помадой.
— Ну, что? Идем? — она выставила вперед ножку, чтобы Слава оценил ее силуэт в ажурной сеточке колготок.
— Подожди, — Слава сел на кровать.
— Держи рубашку, — швырнула ему прямо в лицо, обидно.
— Мила, скажи. Только правду! — Слава смотрел ей прямо в лицо. — Где ты взяла сто долларов?
Пожав плечами, Мила достала из кармана своих брюк сигарету:
— У Леши-негра, — она закурила от зажигалки «зиппо». — И это тоже. Он мне подарил пятьсот баксов!
Вывернув наизнанку карман порванных джинсов, Мила достала четыре купюры и повертела ими перед славиным носом, потом сунула обратно в карман и бросила джинсы на славину рубашку:
— Можешь взять их себе.
— А юбка и колготки?
— Юбка здесь была, под кроватью. Забыл кто-то. Я ее укоротила, а колготки мои, в кармане ношу. — она зашвырнула в ящик стола катушку с нитками. — Ты же сам хотел — поприличнее. Что еще интересует моего Артемона?
Ее глаза налились кровью, красивый накрашеный рот перекосила гримаса. Пожалуй, ей можно дать и все сорок, а не четырнадцать!
— За что он подарил тебе пятьсот баксов? — напрямую спросил Слава.
Но Мила почему-то растерялась и сразу успокоилась:
— Не знаю.
— Почему? Зачем? — Славины вопросы повисли в воздухе.
Знакомые слезы замерли на длинных ресницах. Слава встал и вытер их одним движением.
— Ладно, не реви. Дал так дал. Куда ты вырядилась?
— В кабак, — с надеждой посмотрела на него Мила, — Ни разу в жизни ни была, ей-богу!
— Врешь, — Слава устало натянул рубашку.
— Нет. Я ее тебе даже простирнула немного и отгладила, чтоб пустили. Понюхай, как мылом пахнет! Вода горячая кончилась, пришлось в холодной…
Рубашка была все еще влажная и пахла стиральным мылом. А ночной город пах цветами и шашлыком. Днем Слава не заметил здесь никаких цветов. Но теперь, в розоватой прозрачной темноте казалось, что цветы обступают со всех сторон. И шашлыки. Почти через каждые сто метров уютными угольками чадила жаровня, веселые мужички с золотыми зубами звали толстых теток отведать именно их шашлык, а не соседний.
— Ну, и где твой кабак? — раздраженно спросил Слава, — лучше спуститься к морю, может, этот негр вернулся?
— Нет, слышишь? Музыка! Где музака — там точно кабак. — Мила потащила его в темноту.
Прохладно, Слава уловил едва заметную дрожь. Жаль куртки нет. Обнял девочку за плечи, мягко, чему-то смущаясь. Она прижалась сразу вся, целиком, словно пряталась в его руках от холодного и страшного мира. Почему-то сразу остановились, Мила зарылась лицом в его рубашку. Опять эта дурацкая шляпка сьехала набок!
— Замерзла? — Слава с трудом убрал свои руки с ее хрупкой спины. Точнее, ладони оказались несколько наже, и там было очень даже не хрупко, а, скорее, наоборот.
— Да, пойдем быстрей! — она отсранилась. Неужели испугалась?
Они выйшли к незнакомому месту. Опять двухэтажный дом, наружная лестница ведет наверх, туда, где звучит музыка. Около лестницы на асфальте полукругом выстроились мотоциклы — рогатыми лбами друк к другу. Слава вдруг понял, что музыка, на самом деле, звучит тихо, хоть и кажется громче из-за темноты и тишины. Только музыка в кабаке и телевизоры кругом во дворах, бубнящие себе под нос текущие политические новости. Мила стала подниматься по гремящей чугунной лесенке, Слава поплелся следом.
Белоснежные скатерти, десяток столиков в два ряда, вазочки с одним цветочком, салфетки. Слава пожал плечами: ресторан как ресторан. Только бармен у стойки смотрит на вошедших выжидающе. «Надеюсь, эта пигалица умеет держать в руках не только нож, но и вилку!» — Слава слегка покосился на Милу.
Они подошли к стойке. Слава взял меню. Цены чуть выше московских.
— Балык есть будешь? — спросил у Милы Слава.
— А что это? — она разглядывала бутылки.
— Два балыка, — Слава посмотрел на бармена, тот ободряюще улыбнулся.
Слава посмотрел на балык и поправился:
— Четыре балыка, салат и два бокала…
— Бутылку водки… — оборвала его Мила.
Бармен кинул четыре куска на решетку, достал две мисочки с салатом и вопросительно уставился на Славу:
— Водку?
— Красного. Французское есть?
— Нет. Только Массандра.
— Давайте.
Расплатившись, Слава прихватил бутылку и подсел за выбранный Милой столик — в самой серединке у окна. Расставив тарелки, Мила задумчиво смотрела в окно.
— Какой вечер чудесный. Мне никогда еще не было так хорошо, как сейчас с тобой. Даже на морфе…
Слава слегка подавился:
— Да? — пришлось вытереть губы салфеткой.
Девочка сидела идеально прямо, как английская леди за завтраком. В правой руке плавно ходил нож, левая уверено держала вилку. Вино пьет маленькими глоточками. Смакует. Салфетка лежит на коленях, расправленная и накрахмаленная… Слава протянул руку и чуть не опрокинул сначала бутылку, а затем вазочку. Пришлось доставать свою салфетку двумя руками. На рубашке уже плыло несколько пятен. Заложив материю за воротник, Слава попытался представить, что он в костюме и галстуке. Дело пошло лучше. Мясо наконец-то кончилось, и Слава вздохнул свободнее. Кокетливо поглядывая на него из-под дурацкой шляпки, Мила чему-то улыбалась. Только сейчас он заметил, что все волосы убраны под шляпку, тонкие витые лезвия сережек подчеркивали хрупкость шейки, линию подбородка. Непослушный локон все же выбивался из-под полей. У Славы закружилась голова… Ночевать в одной комнате с ней? При всем желании дать ей сейчас меньше восемнадцать было невозможно. Четыре года разницы… Но четыре года через четыре года — это одно, а вот сейчас — другое. Мила посмотрела на него и слегка нахмурилась:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
