…И все же вряд ли Макаров был когда бы то ни было столь мало удовлетворен своей службой, как на этом почетном посту. Да, имеются такие должности: чины, звания, уважение и даже власть, и тем более хорошее жалованье — все это есть, только… Только не возникает серьезных спорных вопросов, нет личного участия в решении крупных, принципиально важных дел и планов. И как следствие — очень малая ответственность.
Вряд ли нужно говорить, что для Макарова подобное полупенсионное положение было пыткой. Он готов в любой миг, бросив все, отправиться на Северный полюс, на Дальний Восток, на войну, куда угодно. Завтра же. Через полчаса. Сию минуту… А ему приходилось лишь принимать рапорты да участвовать в высочайших смотрах и парадах.
В архивных бумагах сохранился черновик одной его докладной записки. Неизвестно, была ли она представлена «по начальству», скорее всего нет, правда, оттого не меняется печальный смысл означенного документа. Он невелик: всего лишь один густо исписанный листок. Речь там идет о неопределенности служебного положения главного командира Кронштадтского порта, то есть в данном случае о положении самого Макарова (записка датируется 1903 годом).
Оказывается, на сравнительно небольшом острове главному командиру не подчинялись: инженерное училище, сухопутные войска гарнизона, учебные отряды, морское собрание. В то же время (цитируем) «нет боевого снабжения», «нет офицеров», зато есть «чрезмерное число специалистов». Добавим — последнее по счету, но, видимо, первое по важности, — что в непосредственном подчинении Макарова совсем не было боевых кораблей. Он, так сказать, командовал морем и сушей, а не флотом и войсками. Что ж, известный Робинзон Крузо был тоже «губернатором» своего острова, хотя имел в подчинении только Пятницу…
Однако и тут, будучи командиром Кронштадтской крепости, он по-прежнему воевал с косным морским ведомством за необходимые для флота преобразования и нововведения. При этом, повторяем, не следует толковать эту макаровскую борьбу расширительно в смысле социальном. Он, как и многие русские офицеры того времени, полагал, что армия должна находиться вне политики, что дело состоит в защите своего отечества, которое он обязан защищать независимо от характера строя, существующего в стране. Оставался всегда человеком консервативных взглядов и убежденным монархистом.
…2 апреля 1902 года Макаров прибыл в Мариинский дворец, что на Исаакиевской площади, где в три часа дня должно было состояться заседание Кабинета министров. В отсутствие государя, эти заседания проводил по обыкновению Министр внутренних дел. В ту пору им был Дмитрий Сергеевич Сипягин, родовитый московский дворянин и стойкий патриот. Образованный юрист (окончил Петербургский университет), он много занимался законодательными вопросами, в частности по военно-морскому делу. С Макаровым они были знакомы давно, были взаимно расположены.
Макаров подкатил ко дворцу на казенной карете (пригодилась тут, а вообще-то пользовалась ею по большей части Капитолина Николаевна). Прибыл, как обычно, загодя, в начале первого. Сдал шинель, подошел к огромному зеркалу — надо пригладить бороду, растрепалась немного на весеннем ветерке. Обратил внимание на молодого гвардейского офицера, стоящего за его спиной у самого дворцового входа. Как всякий военный, с детства выросший в военной среде, он обращал внимание на все подробности формы, почти машинально. «Странно, — промелькнула мысль, — на гвардейце мундир Преображенского полка, а шашка казачья»…
Он увидел тут же в зеркале, как отворилась высокая входная дверь, как согнулись в поклоне швейцары, вошел высокий человек в шубе — министр Сипягин. Макаров повернулся к нему, сделал шаг навстречу, чтобы приветствовать Дмитрия Сергеевича, как вдруг раздался выстрел, потом сразу еще. Стрелял тот самый гвардейский офицер. Макаров бросился к падающему министру, увидев, как швейцары вязали юношу, что-то истерически кричавшего.
— Дмитрий Сергеевич, — громким шепотом спросил Макаров, — вы ранены?
Тот молчал, не открывая глаз, грудь и живот заливались кровью. Служители бережно отнесли его на диван, стоявший неподалеку. Макаров стоял рядом.
— Сообщите государю… Я верой и правдой служил отечеству и… никому не желал зла…
Подбежал дежурный врач, стал расстегивать окровавленную рубаху. Увидев врача, Сипягин сказал тихо:
— Позовите священника…
И замолчал навсегда.
Заседание Кабинета министров, разумеется, отложили. Макаров вышел на площадь, залитую весенним солнцем, велел кучеру ждать, а сам двинулся к Неве, ему необходимо было остаться одному, подумать.
А мысли приходили тяжелые. Да, не первый раз гремят выстрелы заговорщиков. Он помнит потрясение всей страны, всего народа, когда был разорван бомбой, брошенной из-за угла, государь-освободитель Александр Николаевич. Макаров находился тогда в Астрахани, обеспечивая перевозки войскам генерала Скобелева. Он помнит толпы молящихся в скорбном молчании, плачущих женщин. Это казалось невозможным, невероятным, но вот — случилось…
Макаров не мог понять причин происходящего. Ни тогда, ни сегодня. Вот говорят, что воровать начинают от бедности. Или торговать своим телом. Об этом много писал Достоевский, но никак не убедил Макарова, хорошо знавшего народную жизнь. Да, множество мужчин умрут с голоду, но не возьмут чужого, множество женщин ни за какие деньги или блага не продадут себя. Нет, раз человек нарушил законы Божьи или людские, значит была в душе его чернота.
Как-то он спросил о том у Менделеева. Тот ответил быстро и четко, видно, не раз о том сам задумывался:
— Преступниками становятся те, кого в детстве мало пороли. — Потом добавил. — Я шучу конечно, но суть верна. В душе человека корень заразы. Помните: счастье Божие внутри вас.
— Так, но вот эти… революционеры…
— А это, Степан Осипович, несчастные и озлобленные люди. А кормят их, а направляют их враги нашего отечества. И мировая закулиса.
— ?..
— А вы думаете англичане, наши вековечные противники, не имеют здесь своих пособников? А турки, с которыми мы воевали столько раз? Или японцы, которые зарятся на наш Дальний Восток?
…Макаров прервал печальные размышления. Круто повернулся, пошел в сторону Исаакиевского собора. Помолиться за новомученика раба Божьего Дмитрия.
Ну, а борьбу с различными ведомствами он вел, по его собственному меткому выражению, «за право исполнять свои обязанности». Это уж никак не было революцией…
Макаров еще с юношеских лет, будучи кадетом, любил физические упражнения. Впрочем, матросу или унтер-офицеру парусного флота таких упражнений было предовольно. Даже с лихвой. На паровых судах это исчезло. Тогда Макаров, уже не в юношеских годах, приобщился к спорту, особенно к гимнастике. Александр III шутливо называл его «наш англичанин». Считалось тогда многими, что спорт есть увлечение богатых английских чудаков, не более того.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
