Он самолично сложил три листа в конверт, тщательно заклеил и подписал: «В. срочно. Его Высокопревосходительству адмиралу Авелану». И внизу конверта — свое имя и звание.
Вызвал дежурного по штабу офицера, коротко приказал:
— Немедленно доставить в Адмиралтейство.
…По огромному вестибюлю Морского министерства раздраженно расхаживал молодой лейтенант. Совсем недавно перевалило за полдень, но вестибюль был пуст. И понятно — сегодня день праздничный, именинный. И какие именины! День Марии. А в какой русской семье нет Марии, Маши, Машеньки! Вот почему празднует сегодня вся Россия от Балтийского до Охотского моря. Вот почему так раздосадован дежурный офицер. Почти все сослуживцы давно уже разошлись, идут в гости или ждут гостей, а ты вот стой тут целые сутки…
…Отворяется тяжелая дверь, входит морской офицер в шинели и башлыке — на улице холодно, как-никак 26 января. Да и год-то високосный, тысяча девятьсот четвертый. А високосный год всегда выпадает тяжелым. Вот и сейчас: пурга, лютая стужа. Подняв руку к козырьку фуражки, вошедший докладывает дежурному:
— Срочный пакет от вице-адмирала Макарова для его превосходительства господина управляющего Морским министерством вице-адмирала Авелана.
Дежурный берет пакет с сургучными печатями, расписывается на корешке препроводительной и молча козыряет. Посланец, в свою очередь, козыряет тоже, делает четкий поворот кругом и исчезает за дверью.
…Контр-адмирал Рожественский недавно назначен исполняющим должность начальника главного морского штаба. Он сидит за столом в пустом кабинете — крупный, грузный человек с массивным подбородком, на лице резкие морщинки, взгляд сумрачный, жесткий. Смотрит бумаги. Тихо открывается дверь, офицер в штабных аксельбантах докладывает:
— Зиновий Петрович, извольте получить спешный пакет от его превосходительства вице-адмирала Макарова.
Рожественский, не говоря ни слова, принимает пакет и тяжелым жестом разрывает его (офицер тем временем так же тихо исчезает за дверью, видно, что он больше всего на свете боится чем-нибудь раздражить вспыльчивого начальника).
…Кабинет Авелана. Сухой старичок с невыразительным лицом и бесцветными глазами слушает Рожественского. Тот, стоя навытяжку перед Авеланом, докладывает резким, отрывистым голосом:
— Все то же и все те же, Федор Карлович. Опять наш кронштадтский барон Мюнхгаузен.
Рожественский улыбается, хотя улыбка получается у него натянутой, ясно видно, что контр-адмирал не из породы весельчаков, смеяться не умеет и не любит.
— Раньше он пытался сам себя за волосы к Северному полюсу протащить. А теперь вот с колокольни кронштадтского собора Порт-Артур видит. Ну и, само собой, указания дает.
Авелан прочел принесенную бумагу. Положил на стол. Голосом, в котором не было никакого выражения, произнес:
— Тем не менее следует доложить об этом его императорскому высочеству генерал-адмиралу.
…Генерал-адмирал («шесть пудов августейшего мяса» — так зовут его на флоте; за глаза, конечно!), без кителя, в расстегнутой рубахе, раскинулся на софе. Толстое, одутловатое лицо его красно, рот растянулся в улыбке. Перед огромным зеркалом исполняет незатейливые па очаровательное существо. Серебряным колокольчиком звучит радостный, счастливый смех — мадемуазель Балетта примеряет песцовую шубку. Последний подарок Алексея Александровича.
Идиллию нарушает резкий звонок телефона. Мадемуазель, капризно наморщив носик:
— Ах, всегда эти противные дела! — ворчит она по-французски, за три года не удосужившись выучить язык здешний.
«Шесть пудов августейшего мяса» проявляют некоторое колебание. Черт его знает, а вдруг из Царского Села что-либо передали? Ведь не посмеют же беспокоить по пустякам здесь, в интимной квартире? Брать трубку или не брать?
А телефон звонит. Третий раз, четвертый…
— Да, слушаю! Что-о! — Голос великого князя клокочет от ярости. — Срочное письмо? Ма-ка-ров?! Старый дурак!..
(Великий князь, правда, всего на год моложе Макарова, но такая мелочь простительна в справедливом раздражении.)
— Надоел! Понимаете, на-до-ел! И прошу более не беспокоить!
Трубка брошена на рычаг.
…Макаров как будто глядел в воду, когда писал эти строки, и именно в воду порт-артурской гавани. В ночь на 27 января 1904 года японские миноносцы внезапно атаковали русские суда, которые все так же беспечно стояли на внешнем рейде, не имея даже противоминных сетевых заграждений. Два эскадренных броненосца и один крейсер получили тяжелые повреждения. Русская Тихоокеанская эскадра была серьезно ослаблена, моральный дух личного состава подорван, высшее командование вмиг сменило самоуверенность на панику и пребывало в растерянности.
Уже после окончания войны историческая комиссия Морского генерального штаба специально расследовала значение письма Макарова от 26 января. Объективные специалисты установили, что если бы даже предложенные им меры были бы немедленно телеграфом переданы в Порт-Артур, то и в этом случае русские корабли не успели войти во внутренний рейд до предательской атаки японских миноносцев. При этом комиссия сочла необходимым особо подчеркнуть, что названное письмо «навсегда останется свидетельством ума и проницательности светлой личности Макарова, ярким примером для грядущего поколения понимания адмиралом долга службы не за страх, а за совесть».
Увы, в судьбе Макарова подобных «запоздалых признаний» много. Пожалуй, даже слишком много. Вспомним бронебойный снаряд, «Тактику», несостоявшуюся экспедицию в полярных водах Сибири, и еще, и еще…
Сообщения о нападении японцев на нашу эскадру стали известны в Кронштадте 28 января. В тот же день в манеже перед собравшимися там офицерами, матросами и кронштадтскими гражданами Макаров произнес горячую и искреннюю речь:
— Друзья, ваши товарищи уже вступили в дело, окрещены боевым огнем; нужно будет — они лягут костьми на поле брани. Они сумеют выказать себя истинными героями. За их успех — ура!
Свою речь он закончил словами:
— Моряки, с театра военных действий приходят и будут приходить известия то хорошие, то худые. Но пусть не дрогнет ничье сердце. Мы — русские. С нами Бог! Ура!
На письме Макарова от 26 января делопроизводителем Морского министерства была сделана помета: «Хранить весьма секретно, копий не снимать». Есть, однако, вещи, которые никак невозможно удержать в тайне. Слухи о том, что Макаров заранее предупреждал о грозящей опасности и предлагал соответствующие меры, которые не были осуществлены, мгновенно стали достоянием всей России. И общественное мнение страны было единодушно: «Макарова в Порт-Артур!»
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
