Передал секретарю маэстро свои глубочайшие огорчения, и в путь. Он оказался неблизок. Как я и предполагал, меня включили в комиссию по обследованию повреждений кораблей в Пёрл-Харборе. Записи строго запретили делать, а Си-ай-си надзирало за нами (или за мной?) придирчиво до наглости.
Из Сиэтла спокойненько добрались до Оаху. Рай земной, у нас в Бостоне мокрый снег, а тут 25 градусов — и в воздухе, и в воде. Так тут круглый год; ясное дело, на таком курорте воевать приятно. Работа наша оказалась рутинной, изучали повреждения кораблей. Ну, все как обычно: бомбы пробивали палубы и взрывались внутри, торпеды разворачивали днища. Вскоре подписали соответствующие акты да улетели восвояси.
И вот что я понял: японский „внезапный“ успех — грандиозная и наглая до ужаса игра в поддавки масонского руководства Рузвельта и его спецслужб. По-моему, это ясно, как дважды два. Попробую сугубо для себя нарисовать грубую схему событий.
„Великая депрессия“, а потом долгий хозяйственный упадок, длившийся почти до конца 30-х, надолго угробил „американскую мечту“. Нищие эмигранты, ставшие в одночасье миллионерами где-нибудь на золотых приисках Дальнего Запада или у новых нефтяных скважин Техаса, как давно это было! Теперь такого не случится долго, скорее всего — никогда. Средние американцы, разочаровавшись в своей „мечте“, не хотели плыть за океан с винтовками, защищать сомнительные ценности капитала, в коем справедливо разочаровались. Рузвельт в своей предвыборной президентской кампании стоял за „помощь“ Европе, его соперник Дьюи — напротив, не следует проливать кровь за чужие интересы. И Рузвельт с трудом победил, хотя вся еврейская печать (а она тут почти вся такая) истошно галдела в его пользу (ну, супруга Элеонора… из тех).
Как создать бесспорный предлог к войне? Дать япошкам куснуть себя за палец. Не более того. Подставили простоватым самураям старые линкоры. Четыре их утопили в Пёрл-Харборе: „Оклахома“ и „Вирджиния“ спущены на воду в 14-м, „Аризона“ — в 15-м, „Калифорния“ — в 19-м. Все старички, давно на слом пора. А два новейших авианосца, главную ударную силу современной войны, в открытое море загодя вывели „на маневры“. До наглости просто, хотя и до наглости очевидно. Но гвалт прессы все заглушил.
Ну, хватит. Итак слишком многое я тут записал. Когда события успокоятся, запишу еще, что знаю.
<…> Какие новости! Прочел сегодня в газетах, что в Красной армии ввели погоны. Опубликованы рисунки, даже в цвете. Я смотрел, рассматривал и не мог нарадоваться. Не сон ли это? Как сейчас слышу выкрики не очень трезвой матросни в 17-м: „Золотопогонники!“ Воистину, неисповедимы Его пути.
Наши морские погоны совпадают почти полностью. Только вот у капитанов первого ранга в мое время, да и во времена отца, было два просвета, но без звезд, как и у армейских полковников. Теперь учредили в этом звании три звезды. По-моему, так лучше. Ну, у адмиралов, само собой, большие звезды, с очень красивым рисунком, а при нас на адмиральских погонах парили черные орлы. У отца вот было два. Что ж, можно надеяться на будущее…
Под Сталинградом — полная наша победа. Как изменилось время! Четверть века назад тому мы, офицеры Флотилии Ледовитого океана, переживали, чтобы Царицын был взят. Но зимой минувшей мы еще острее переживали, чтобы Сталинград выстоял осаду. Конечно, старое название нам куда милее, чем новое, но… Бог располагает!»
* * * 8 часов 40 минут 31 марта 1904 года. Флагманский броненосец Первой тихоокеанской эскадры «Петропавловск». Внешний рейд Порт-Артура. Курс зюйд-вест, скорость малая. Каюта командующего эскадрой вице-адмирала Макарова Степана Осиповича.
Каперанг Михаил Петрович Васильев очень удивился, когда вошел в каюту Макарова и увидел его сидящим на стуле около иллюминатора, а не за письменным столом, как обыкновенно. Впрочем, ему сразу стало ясно, что адмирал позирует художнику Верещагину, почтенному гостю российского флота. Вид Василия Васильевича был весьма живописен и резко отличен от всегда сдержанных в одежде и в манерах военных моряков. На нем — широкая, свободно сидящая тужурка из голубой ткани с ярким воротником и обшлагами, вокруг шеи замотан серый шерстяной шарф. Перед ним стоял мольберт, а в руке он держал кисть.
Художник и Макаров продолжали оживленный разговор.
— Да, Степан Осипович, мы мыслим едино: не хватает, ох, как не хватает нам Михаила Дмитриевича Скобелева, царство ему небесное! Я ведь с ним еще в Кокандском походе был еще в середине семидесятых, уже генерал-майором он стал. А уж как отважен! И высок, красив, бас раздавался на всю пустыню. Под пули лез, под клинки — ни одной царапины не получил. Солдаты про себя шептались, что он заговоренный. Но как любили! Только издали завидят его на белом коне — словно ток электрический пройдет по рядам: глаза у солдат и офицеров начинают гореть, все словно подтягиваются, одна его команда, жест — все тотчас в атаку, «ура». Так и звали его — «белый генерал». Всегда носил в бою только белый мундир, и конь в масть. Да вы сами ведь видели.
— Да, — вставил Макаров, прерывая горячий монолог Верещагина (он любил поговорить за мольбертом), — вы же знаете, что мы с ним в текинский поход ходили, так вот…
— Степан Осипович, вы для меня не командир эскадры, а только модель, как мы говорим, натурщик, — перебил его тотчас художник. — Извольте сидеть спокойно, а то я изображу вас похожим на китайца. К вам вот каперанг пришел, не заставляйте ждать Михаила Петровича, а то я по лицу вижу, что он очень озабочен.
Васильев улыбнулся на шутливую воркотню художника:
— Доброе утро, Василий Васильевич, извините, что помешал вам обоим работать. Степан Осипович, я по вашей подсказке осторожно разведал по поводу трюмных работ на снарядоподъемнике носовой башни. Там дал трещину один из направляющих, его заменили. Только и всего.
— Рабочие ушли с корабля, когда? — спросил Макаров.
— Ушла вся бригада после обеда. Следил за работами и принимал их исполнение боцман Михаил Гордеев. О мастеровых отзывался хорошо, а сам он унтер-офицер сверхсрочной службы. Опытен.
— Вы свободны, Михаил Петрович. Отправляйтесь на командирский мостик, я вскоре поднимусь тоже.
Верещагин, быстро двигая кистью, продолжал беседу:
— Скобелев! Суворов нашего века! И вспомните — незнатного рода, а едва исполнилось тридцать восемь, стал уже полным генералом. Какая блестящая карьера!
— Но через полгода вдруг умер, — вставил Макаров. — И где? В кабаке, простите.
— Да хуже, Степан Осипович, куда хуже, даже вспоминать не хочется. Но учтите, его убили.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
