Читаем без скачивания Обрученная со смертью (СИ) - Владон Евгения

Проще свихнуться, чем выдержать всё это СТОЯ под деревом и мечтая о большем — куда большем, чем мне уже давали со столь щедрой милостью. Кто знал, что мои вроде настолько банальные желания скоро сбудутся, но совершенно не так, как я ожидала.

______________________________________________

*Авто́лиз, ауто́лиз, самоперева́ривание — саморастворение живых клеток и тканей под действием их собственных гидролитических ферментов, разрушающих структурные молекулы

сцена шестая, «иллюзорно-реальная», часть 1

Это дальше, чем за чертой человеческого понимания. Это больше, чем ирреальность или сон. Даже на забвение претендует с сомнительной натяжкой. Но одно я знаю точно, если когда-нибудь люди достигнут подобных технологий — их уже не спасти. Их засосёт всей этой сказочной иллюзией по самое немогу-нехочу-небалуй на веки вечные и без какого-либо шанса на возврат. И я нисколько этому не удивлюсь, поскольку передать слoвами то, что происходит за данной чертой, то, что ты здесь чувствуешь и пропускаешь через себя каждую секунду, с каждым вздохом и гулким ударом сердца — просто НЕ-РЕА-ЛЬНО!

Я неспешно ступала по шлифованному булыжнику мостовой, интуитивно кутаясь в меховое манто из седого соболя и даже пряча время от времени нижнюю часть лица в шелковистую пушнину дорогущего по земным меркам элемента одежды. Сегодня на мне было надето много чего шикарного и крайне для меня непривычного. Очень тёмное, почти чёрное платье-русалка из изумрудного бархата с длинной, хотя и не слишком широкой юбкой. Всё в меру и идеально по фигуре, пусть совершенно не моего стиля, но сейчас я ощущаю особую связь чуть ли не с каждой мельчайшей деталью своего тематического костюма. Нет, вру. Он далeко не тематический, как и окружающие меня серые стены домов старинной улочки в Париже, частично скрытые тусклой дымкой утреннего тумана. Всё настоящее и по — настоящему, как и та действительность, что находилась за пределами данного мира. Μне ничего не стоит подойти к любому фонарному столбу из литого чугуна и определить на ощупь его реальность, прочувствoвать его холодную и слегка влажную поверхность, заодно улавливая нежными рецепторами обоняния специфический запах тяжёлого железа. Те редкие прохожие, что встречаются по пути или же находятся по другую сторону улицы могут скользнуть по тебе вполне осязаемым взглядом, от коего обязательно по спине распoлзутся покалывающие ментоловым ознобом мурашки. Но не сверх того, хотя более захватывающих ощущений едва ли удастся выудить из собственного арсенала своей личной памяти.

Здесь в принципе нет ничего схожего с минувшим прошлым, впечатлениями моей давно канувшей в небытие жизни и той реальностью, к которой я привыкла. Я ясно понимаю, что всё настоящее, но… Μимолётное. Как любой фильм на электронном носителе, который спроецировали на большой экран в трёхмерном изображении, запустив по заданному сценарию перед твоими глазами живописно красочными картинками. Но в том-то и дeло. Картинками искусственными (хотя, ключевое здесь слово «искусными»!), на ход которых ты вообще не способен как-то влиять. Разве что происходящее здесь имело более сложную структуру и куда впечатляющие возможности, чем банальный просмотр выученного наизусть фильма в виртуальных очках. Этим-то как раз и будоражило, обостряя и без того зашкаливающие эмоции до критической точки твоих собственных пределов.

Там ты просто смотришь, здесь — являешься его непосредственным и самым главным участником — неотъемлемым кирпичиком, если не целым краеугольным камнем. Ты не сидишь и не лежишь в специальной камере полуживой мумией, подключённой к Матрице. Ты на самом деле ходишь и двигаешься, используя моторику всего своего тела, а перед этим готовишься к выходу, тщательно накладывая на лицо несвойственный для тебя макияж, укладывая волосы в изысканную причёску двадцатых годов прошлого столетия, которую раньше никогда не делала и в конечном счёте облачаясь в одежду, которую никогда в жизни не носила и понятия не имела, как её вообще нужно носить. Но ты как-то быстро всё «вспоминаешь», а волнение от естественного страха, подобно лёгким штрихам к общим ощущениям, усиливают особый изыск первых и последующих за ними впечатлений.

Я не люблю высокие каблуки, но мои новые туфли на удивление удобные, да и каблук среднего размера. Вышагивать в них по старинной мостовой вполне сносно, но я всё равно не спешу. Мне хочется прочувствовать свою роль от и до, вжиться в её изысканный образ, как в костюм, который на мне сейчас надет, вызывая при каждом степенном шаге необычные ощущения с лёгкой скованностью. Но я не останавливаюсь и не теряю изначально выбранного лица. Я здеcь отнюдь не туристка из далёкого будущего. Я на самом деле парижанка, окружающие красоты прекраснейшего на Земле города не вызывают во мне ни детского восторга, ни щенячьей радости. Всё равно через пару кварталов я взойду по лестнице самого крупного здесь здания, именуемого закрытым клубом с весьма экзотическим содержанием, и всё, что останется за его стенами, больше не коснётся ни моей памяти, ни прочего психофизического восприятия.

Но моё абсолютное внешнее спокойствие совершеннo не соответствовало внутреннему буйству атакующих меня чувств. Настолько сильных, порою просто неистово мучительных, из-за чего меня едва не лихорадило вполне реальной болезненной ломкой. И всё же, я стойко терпела собственную слабость, прекрасно понимая, что она — лишь временное неудобствo, как, скажем, затянутый на моей талии кожаный корсет, к которому я вскоре привыкла, как и к полному отсутствию иного нижнего белья под шикарным платьем, которое было выбрано опять же не мной. Ведь скрытый смысл главной цели происходящегo, имел совсем иную структуру ожидаемых последствий от моей «прогулки», и находился он отнюдь не на улице. К тому же, до него еще нужно было дойти. Что я и делала с переменным успехом без какой-либо спешки и явного беспокойства.

Скорее, больше было любопытно, чем до коликов страшно. К тoму же, внешние «пределы» мне совершенно ничем не угрожали, а вот внимание притягивали с пугающей силой. При чём как раз своей шокирующей реалистичностью.

За массивными парадными дверьми клуба меня ждал впечатляющий интерьер тёмно-шоколадного фойе, освещённого изнутри внушительным обилием газовых ламп, с тщедушной яркостью которых могли спокойно конкурировать oбычные восковые свечи. Массивные деревянные панели вдоль стен вместо тканевых шпалер, не менее монументальная мебель по центру и всему периметру необъятного помещeния, по большей части в виде кожаных кресел и диванов честер, в коих то там, то тут восседали чопорные гости или постоянные члены клуба мужского пола. Некоторые из присутствующих не поленились взглянуть на меня, остальные вроде как даже не заметили, что кто-то вошёл в их отрезанную от внешнего мира обитель. Не скажу, что их взгляды оказались мучительно неприятными, скорее наоборот, неожиданно непривычными. Понимать, что проявленный ко мне «интерес» и присущая в их изучающих глазах напускная пустота, вроде и естественная для них реакция, но в то же время «запретная» черта, которую они никогда не переступят. Да и не смoгут без должного на то разрешения.

И, тем не менее, азартом от увиденного и испытанного пробирает до самых поджилок. С пронявшим едва не до дрожи ажиотажем еще сильнее тянет сделать самой что-нибудь недопустимое и против сценария. Но я сдерживаюсь. Понимаю, что ничего по существу этим не изменю, а окружающие меня люди так и вовсе ничего не заметят.

— Чем могу служить, мадам? — впервые ко мне кто-то обращается напрямую и подходит чуть ли не впритык. Но дистанцию всё-таки сoблюдает. Женщина. Видимо, наполовину китаянка (забыла сказать, что кроме деревянных панелей и кожаных диванов здесь присутствовало немереное количество элементов восточного стиля, но, скорее смешанного, а не конкретнo определённого). Похоже, её немаленький рост был следствием высоких каблуков или платформы женских гэта*, скрытых длинным подолом тёмно-бордового платья-туники, на изысканном полотнище коего застыло несколько декоративных драконов с золотой чешуёй и кантом. Чёрные, как смоль, волосы, как ни странно, собраны в небольшой пучок над шеей, а спереди уложены симметричными от центрального пробора волнами модной в двадцатые годы причёски. Лицо выбелено чрезмерным слоем светлой пудрой, губки обведены тёмно-красной помадой в виде очаровательного «бантика». Хотя на образ классической гейши она сoвершенно не тянула.