"Да, не нравится мне, что творится с Англией, - размышлял Кадфаэль с тревожным предчувствием, - а больше всего мне не по нраву то, что здесь затевается, ибо, видит Бог, Хью Берингар вознамерился вступить в неравный бой, не вооружившись как следует".
Все время, пока длился пир, монах не находил себе места от беспокойства и почти не уделял должного внимания аббату Хериберту, благо тот всегда воздерживался от вина и был неприхотлив в еде. Кадфаэль машинально подливал, убирал, предлагал чашу для омовения и салфетки, а голова его была занята совсем другим.
Когда унесли последнюю перемену блюд и в зале заиграли музыканты, а на столах осталось только вино, слуги, в свою очередь, получили возможность полакомиться остатками королевской трапезы, а повара с поварятами разбрелись по укромным уголкам и принялись за угощение. Кадфаэль взял большой поднос, сложил на него куски мяса и вынес через двор к воротам для Осберна. Впридачу он прихватил с собой и мерку вина. Почему бы бедняге хоть раз не угоститься за счет короля, а то ведь чем человек беднее, тем меньше перепадает ему от королевских щедрот... Деньги из бедняков выколачивают исправно, а вот как доходит дело до пиршества, о них забывают напрочь.
Кадфаэль уже возвращался в пиршественный зал, когда взгляд его упал на паренька лет двенадцати - тот сидел, удобно привалясь спиной к внутренней стенке караульни, и при свете факела разрезал мясо на мелкие кусочки. Орудовал он ножом с длинным, узким лезвием. Кадфаэль уже видел этого парнишку раньше, на кухне - там он этим же ножом разделывал рыбу. Тогда Кадфаэль рукоятки не увидел, как не увидел бы и сейчас, если бы мальчуган, принявшись за еду, не отложил нож в сторону.
Монах замер, уставившись на рукоятку. Это был не обычный кухонный нож, а превосходный кинжал с серебряным эфесом тонкой филигранной работы. С одной стороны удобной, округленной по руке рукояти, у самой гарды, светилась и переливалась россыпь мелких камней, а с противоположной серебряное плетение было обломано на конце. Трудно было поверить своим глазам, но и не поверить тоже было нельзя. Может, и впрямь всякая мысль молитва?
Кадфаэль заговорил с мальчиком ровным, доброжелательным голосом, стараясь не напугать и не насторожить его.
- Дитя, где ты взял такой чудесный нож?
Мальчик спокойно поднял на монаха глаза и улыбнулся. Он проглотил мясо, которым был набит его рот, и дружелюбно ответил:
- Я его нашел. Я не украл эту вещь, клянусь, отче.
- Боже упаси, паренек, у меня и в мыслях такого не было. Но где же ты его нашел? А ножны к нему у тебя есть?
Ножны лежали рядом, в тени, и мальчик горделиво погладил их.
- Я все это выловил из реки. Пришлось нырять, но я достал со дна и ножик, и ножны. Он ведь теперь мой, отче, - хозяину этот нож был ни к чему, раз он его выбросил. Наверное, потому, что у него рукоятка сломана. Но лучшего ножа для разделки рыбы нельзя и придумать.
Значит, он его все-таки выбросил! Но вовсе не потому, что сломалась усыпанная драгоценными камнями рукоять.
- Ты сам видел, как он зашвырнул его в реку? А где и когда это случилось?
- Я удил рыбу под крепостной стеной и увидел, как со стороны тех ворот, что выходят к реке, спустился человек. Он бросил что-то в реку и сразу вернулся в замок. Ну а я нырнул туда, где эта штука плюхнулась, да и вытащил ее. Это было рано утром, в тот день, когда всех мертвецов унесли в аббатство - завтра тому как раз неделя будет. Это был первый день, когда можно было порыбачить спокойно.
Да, все сходилось. В тот самый день Элин забрала тело Жиля в церковь Святого Алкмунда, а Курсель остался в смятении, наедине со своим запоздалым и бесполезным раскаянием, а заодно и с такой вещицей, которая могла бы навек отвадить от него девушку, стоило ей только ее увидеть. Вот он и нашел выход, который сам напрашивался - взял, да и закинул кинжал в реку. Ему и в голову не пришло, что ангел мщения рукою мальчика-рыболова может вернуть кинжал из речных глубин, чтобы предъявить эту улику тогда, когда он считал, что ему уже ничто не угрожает.
- А ты запомнил этого человека? Каков он собой? Каких лет? - спросил Кадфаэль.
Ибо сомнение все-таки оставалось. До сих пор единственным, что питало его убежденность, было воспоминание об искаженном ужасом лице Курселя и его дрожащем голосе, когда он заверял Элин в своей преданности над телом Жиля Сиварда.
Мальчик равнодушно пожал плечами: ему было трудно описать незнакомца, хотя он разглядел его и запомнил.
- Человек как человек, я его не знаю. Не больно старый, помоложе тебя, отче, но и не скажешь, что молодой.
Конечно, для мальчика всякий ровесник его отца выглядит немолодым, хотя отцу-то, наверное, лет тридцать с небольшим.
- А узнал бы ты его, если бы увидел снова? Смог бы опознать его среди других?
- Ясное дело! - заверил мальчик чуть ли не обиженным тоном.
Пусть парнишка и не слишком боек на язык, зато наблюдательности, видно, ему не занимать. Глаза у него молодые да зоркие - наверняка он узнает этого незнакомца.
- Тогда вложи свой кинжал в ножны, дитя мое, бери его и следуй за мной, - решительно распорядился Кадфаэль, - и не переживай, никто у тебя твое сокровище не отнимет, ну а если и придется потом его отдать, тебе хорошо заплатят. Единственное, что мне от тебя нужно, - это чтобы ты повторил то, что уже рассказал мне, - и внакладе не останешься.
Но когда Кадфаэль, сгорая от нетерпения, спешил с мальчиком в пиршественный зал, его тревожило недоброе предчувствие, и как только он вошел, то понял, что опоздал.
Музыка стихла, а к помосту, на котором стоял королевский стол, направлялся Хью Берингар. Кадфаэль увидел, как он остановился перед королем и услышал его отчетливый, звонкий голос.
- Ваша милость, прежде чем вы уедете в Ворчестер, я прошу выслушать меня и рассудить по справедливости. Я взываю к правосудию, и обвиняю одного из ваших приближенных, злоупотребившего своим положением и обманувшего доверие короля. Он обобрал мертвеца, что недостойно благородного рыцаря, и совершил подлое убийство, что недостойно мужчины. На том я стою и посылаю ему вызов на смертный бой. Вот моя перчатка!
Вопреки собственным сомнениям, Хью поверил в догадку Кадфаэля, поверил настолько, что поставил на карту свою жизнь. Берингар наклонился и что-то маленькое и яркое покатилось по столу и замерло, звякнув о королевскую чашу. В зале воцарилась мертвая тишина. Все сидевшие за королевским столом, вытянув шеи, следили за тем, как по нему катился поблескивавший желтый предмет, а затем, повернув головы, воззрились на бросившего это человека.
Король поднял топаз и повертел его в руках. Вначале лицо его не выражало ничего, кроме недоумения, а потом оно стало задумчивым и тревожным. Король устремил взгляд на Хью Берингара, а Кадфаэль, который пробирался в лабиринте столов, ведя за собой озадаченного парнишку, не отрывал глаз от Адама Курселя, сидевшего на конце стола. Он, видимо, обо всем догадался, однако прекрасно владел собой. Выглядел Курсель не более удивленным и заинтересованным, чем другие, и только рука, судорожно сжимавшая кубок с вином, выдавала его испуг. А может быть, Кадфаэлю это только показалось в силу предубеждения. Монах уже не был уверен в справедливости своих подозрений, и эта неопределенность приводила его в отчаяние.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
