Правильно, я тоже не верила, что сказала нечто подобное.
Что я за бесчувственное существо? Ведь стоит лишь представить, в какое ужасное положение попал Джерхан, как ладони покрываются липким потом. Стоит лишь на миг вообразить себя на его месте, так бросает в холодный ужас.
Если бы у меня вместо ног образовались паучьи лапы, что бы я сделала? Как бы чувствовала себя, лишившись навсегда чего-то крайне ценного, вроде змеиного мирайского хвоста, который в Шейсаре был символом статуса, власти и богатства? Мне трудно это представить… Но что, если бы я лишилась, скажем, груди?
Я невольно опустила взгляд на вырез декольте и прикусила губу. Сравнение не самое удачное, и все же я бы очень расстроилась. А если бы вместо груди у меня, скажем, появился черный паучий пушок или дополнительные лапки?..
В общем, чем дальше, тем страшнее.
Я бы спряталась в какой-нибудь темной пещере и никогда оттуда не выходила, как пить дать.
Джерхан лишился своей сущности и не хотел принимать новую. Навязанную, чужую. Сущность Красной матери, которую считал проклятой богиней.
А я на него наорала…И теперь боялась поднять глаза.
– У Красной матери нет хвоста, – проговорил вдруг Джерхан, вырывая меня из плена тяжелых мыслей и слегка шокируя этим ответом.
– Что?..
– Ты сказала, что мне нужно послать теларанских тысячников Красной матери под хвост, – повторил он мою фразу, от которой мне уже было ужасно стыдно. – Так вот, у Красной матери нет хвоста. Поэтому послать не получится, Эвиса.
И едва я набралась смелости, чтобы извиниться, как он развернулся и вышел прочь с балкона. А вслед за ним дивные волшебные грибы, что наполняли пространство желтоватым светом, тут же начали сворачиваться, уменьшаться на глазах и потухать. Пара мгновений – и на балконе было уже совершенно темно.
И холодно…
Я глубоко вздохнула, а в голове мелькнуло острое и болезненное: разве может быть отвратительным или ужасным существо, рядом с которым происходят такие чудеса? Рядом с которым самая темная ночь обретает краски?..
Придя в себя, я поспешила вернуться в теларан за Джерханом, но заново отодвинуть тяжёлую штору и проникнуть в его комнату уже почему-то не посмела.
Что-то жгло внутри, и рука, которую я протянула в сторону мягкой перегородки, сама опала, так и не коснувшись ткани.
Ещё некоторое время я кружила по помещению, обдумывая все случившееся, пытаясь понять, что делать, как все исправить. Но ничего не придумала.
Затем я разозлилась сперва на себя, потом на Джерхана, и под конец уже на всех шаррвальцев, из-за которых мы оказались в такой ситуации. Яростно дёрнув пояс платья, я стянула с себя одежду и юркнула под одеяло огромной круглой кровати, что была слишком велика для меня одной.
Сон пришел не скоро, но сморил так сильно, словно я провалилась в самую глубокую подземную бездну.
Глава 13
Голод его неземной
Обожжет как вино с беленой…
(из уличной шейсарской песенки)
Голова раскалывалась.
Нефрит двигался по теларану медленно и неторопливо, так, словно у него снова был хвост. Словно он скользит им по холодному каменному полу, ловко и без труда огибая предметы мебели и гладкие повороты стен.
Но хвоста не было. И в висках стучало, сдавливало, так, словно кто-то вонзил в них две раскаленных иглы.
У Нефрита часто болела голова от бешенства. От злости и безысходности, что связали его по рукам и ногам. Эта боль была привычной, и Нефрит воспринимал ее как нечто родное.
Боль тоже была в бешенстве от всего происходящего.
Опустившись в проклятое, жутко жесткое каменное кресло, со всех сторон совершенно без толку устланное шкурами гигантских черных кротов, он закрыл глаза и раздражённо потёр виски.
Его Эвиса застыла за тяжелой тканью портьеры, как мышка, почувствовавшая, что совсем рядом притаился удав, который ее вот-вот задушит.
Впору было усмехнуться, но казалось, если он это сделает, губы растрескаются в кровь. Улыбаться не хотелось.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Он уже не змей. Теперь он паук, но, как ни странно, из-за этого мышке стоило бы бояться только сильней.
Но она все равно стоит у входа в комнату и не двигается, вместо того чтобы убежать.
Нефрит чувствовал ее тонкий, раздражающий рецепторы запах, мягкий аромат, въедающийся в кожу, проникающий в лёгкие и застревающий там навечно, как щетинки разозленного птицееда. Этот паук скидывает их, когда хочет напасть… но Эвиса пахла так постоянно.
Словно хотела убить его. Словно хотела навсегда остаться у него внутри.
У нее это получалось. Даже зажмуриваясь, теперь он видел ее удивительные глаза, синевато-голубые, меняющие цвет от светлой глубины до темного ободка. Глаза, которые иногда будто смотрели в самое его сердце, читая там каждую мысль. Казалось, он не мог ничего скрыть от этой маленькой, хрупкой девчонки с невинно-персиковым загаром золотого солнца Шейсары.
А ещё иногда в кромешной тьме теларана в глубине ее глаз ему чудился Турмалиновый рододендрон Стеклянного каньона. Казалось, что в синеве радужки спряталось огромное древнее дерево, шевелящее яркой бесконечностью лепестков… В окружении непроглядного мрака его ала менялась, и в бездне ее невинного взгляда загорался манящий аметистовый свет. Именно тогда глаза Эвисы приобретали тот странно колдовской сиреневый оттенок, что носило священное дерево шаррвальцев.
Сперва заметив это удивительное свойство, Нефрит даже решил, что ему привиделось. А может, то прогрессировало безумие, которое обязательно должно было рано или поздно настигнуть его в каменной безысходности Стеклянного каньона. Но каждый раз, оказываясь вместе с Эвисой в полной темноте, он снова замечал мерцание турмалиновой магии вокруг ее зрачков и уже не думал, что сошел с ума.
Это уже не могло быть совпадением. Но знала ли о нем сама Эвиса? Простая девочка с окраины Шейсары, которая ещё пару недель назад не ведала ни о паучьем каньоне, ни о Турмалиновом рододендроне?
Вряд ли Эвиса могла догадываться, что внутри неё скрывается таинственная шаррвальская магия. Да ведь и люди не видят в темноте… а значит, глаза, меняющие цвет в кромешном мраке, должны были остаться для бедной девочки тайной.
Так даже лучше.
Сейчас наивная ала пытается заставить его смириться с его же проклятой сущностью. А в ином случае, возможно, ей придется попытаться найти оправдание самой себе.
Нефрит закрыл глаза. Боль в голове не проходила, и это было плохо. В ушах уже слегка шумело, что говорило лишь об одном: магия Айша буйствует. Кипит, желая выплеснуться, выбраться наружу.
Занять его место.
А ведь он сменил облик совсем недавно! Всего какие-нибудь сутки назад. Это было плохо, очень плохо. И подтверждало его догадки о том, что сила Красной матери поглощает его. Следующая смена ипостаси могла стать последней.
Когда-то он мог находиться в человеческом теле неделями, месяцами. Но постепенно срок начал уменьшаться. Смена ипостаси становилась все более стихийной, неожиданной. И вот теперь интервал между обликами стремительно приближался к нулю без возможности возврата.
Страх сжал горло, вызвав новую волну раздражения.
Нефрит не признавал страха, даже когда его звали иначе. Когда он имел право носить имя Джерхан Нефритовый змей.
Не признавал он его и сейчас. Но ничего не мог с ним поделать. Страх никогда больше не открыть глаза в собственном теле уничтожал его изнутри.
Нужно было что-то делать. И к сожалению, он догадывался, что именно нужно Великому Айшу. Почему Он пытается забрать контроль именно сейчас.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Потому что Она была рядом.
Впрочем, в этом он мог понять свою темную половину. Рядом с Эвисой хотелось… просто быть. Она притягивала, каким-то трудно объяснимым флером манила. Каждый раз, когда он приходил в теларан, его тянуло просто посидеть рядом с ней, даже молча. Словно она была огнем в насквозь промерзшей стылой пещере.
