— Твой прадед разрешил ему навестить друга в больнице? — живо заинтересовалась Корделия продолжением истории.
— И не только, — рассмеялся Берт. — В те годы военная мощь была только у нас, и как раз начались нападения на конвои с провиантом, поэтому слово Александра в совете было… мягко говоря, весомым. Он учредил самое настоящее звание. Как-то так сложилось, что оно не ушло дальше нашей семьи. Сейчас в локации лишь трое стражей — Феликс, Дог и моя мама.
— Твоя мама? — изумленно приподнялась Корделия, но он притянул ее обратно. Она хорошо запомнила изящную женщину в черной военной форме, стоявшую позади Филиппа. Неудивительно, что Дог стал стражем. Но первая леди локации!
— Что я могу сказать? Не все в нашем мире используется по прямому назначению, да? Мама стала папиным стражем, чтобы присутствовать там, куда обычную жену не пустят. Например, на заседания совета.
— Если Феликс мог тоже быть на заседании, почему сегодня ждал снаружи? — нахмурилась Корделия. — Зачем тогда становился стражем?
— Он сам захотел. Я отговаривал, пока не понял, что только обижаю его отказом, — повел Берт плечом. — Да и как-то спокойнее, когда человек, которому безоговорочно веришь, имеет все полномочия вытащить тебя из любого дерьма. Обычно Феликсу это удавалось. До недавнего времени. Теперь у него комплекс из-за того, что меня умыкнули прямо у него из-под носа. Думаю, он считает, что облажался как страж. Опять же, я могу только предполагать.
— И страж служит своему господину до конца жизни?
— Нет. Он может уйти. Поэтому-то я сегодня и поставил вопрос ребром: либо уходи, либо смирись. Не будь у Феликса выбора, я бы никогда так с ним не поступил. В первую очередь мы с ним просто друзья. Почему-то он упорно верит, что именно благодаря мне стал тем, кем является сейчас, — Берт едва заметно пожал плечами. — Ему иногда кажется, что быть друзьями — недостаточно, что быть телохранителем — значит иметь больше возможностей в случае, если мне вдруг понадобится помощь. Что ж… Раз для него важно таким образом зацементировать нашу связь, пускай.
— И что же у вас за связь? — пробурчала Корделия, не обрадовавшись тому, что у Берта были особые отношения с кем-то еще. Будь ее воля, здесь и сейчас она бы отняла его у всего мира.
— Ревнуешь? Очень мило, куколка, но я не по части мальчиков.
— Я заметила, — многозначительно отозвалась Корделия, поерзав на нем.
— Просто не верится, — Берт запрокинул голову. — Мой член в женщине, и мы с ней обсуждаем Феликса. Как? Как я до такого докатился? — он постучался затылком о стену. — И вообще, почему мы разговариваем шепотом?
— Не знаю, — хихикнула Корделия. — Для интимности обстановки?
— Какая уж тут интимность, — фыркнул Берт.
— Мы ведь еще даже не целовались, — поддразнила она, — твой концерт после суда не считается.
— Тебе не понравилось? — наигранно обиделся он.
— Если ты всегда так целуешься, пожалуй, лучше нам воздержаться.
— И что же? Не дашь мне второго шанса?
Она посмотрела на него. Берт приходил в себя, его голубые глаза заблестели, губы изогнулись в уже знакомой усмешке. Не сдержавшись, Корделия провела кончиками пальцев по щетине у него на подбородке. Не ожидавший нежности, он замер, и она смутилась. Вдруг она перешла какие-то границы?
Медленно и осторожно Корделия попыталась отстраниться, но Берт удержал ее запястье.
— В таком случае я поцелую тебя сейчас, — прошептал он и, потянув ее на себя, вторую руку положил ей на затылок.
Губы Берта оказались сухими, теплыми и разомкнулись с медлительностью, продиктованной терпеливым ожиданием. Он предоставил Корделии право взять инициативу на себя. Мужской аромат с нотами алкоголя пьянил, и она крепче прижалась к Берту. Поняв растерянность Корделии, он утешительно провел рукой по ее волосам. Берт медленно отпустил ее запястье, чтобы освободившуюся руку положить ей на спину.
Вместе с тем он лизнул нижнюю губу Корделии, вырвав из ее груди вздох. Ничего в ее жизни не было столь интимным. Даже случившееся ранее не могло сравниться с поцелуем.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Похоже, Берт был солидарен с ней. В ответ на вздох Корделии он тихо застонал и углубил поцелуй, слегка надавив пальцами на ее спину.
Осмелев, она погладила его шею, скользнув ладонями вниз. Корделия чувствовала, как напряглись мышцы под ее пальцами. Плечи Берта были широкими, руки — сильными. Кто же знал, что всего лишь плечи и руки могут быть настолько сексуальны? Он соприкоснулся с Корделией языками, дав понять, что наслаждается ее действиями.
Спустившись ладонями еще ниже, Корделия вжала ногти в его кожу. Берт застонал, и давление у нее между ног возросло — то ли из-за ее собственного возбуждения, то ли из-за твердевшего члена.
Ощущение было странным и приятным. Грубо растянутая плоть увлажнялась сквозь остаточное жжение, и импульсы жара устремлялись вверх.
Берт со стоном оторвался от губ Корделии, и она в непонимании уставилась на него.
— Куколка, я не настолько благороден, чтобы не воспользоваться ситуацией, — он стиснул зубы. — Если не хочешь продолжать, тебе лучше слезть с меня.
Берт явно страдал от неудовлетворенного желания, отчего она возбудилась сильнее и сжала его в себе.
— Я чувствую, как ты намокаешь прямо на мне, — сощурившись, Берт откинул голову на стену и провел ладонями по оголенным бедрам Корделии, приподнимая на ней футболку.
Грязные слова подстегнули ее. Уму непостижимо, как быстро она возбуждалась, хотя Берт лишь разговаривал с ней, целовал и гладил. Корделия была не в силах отвести от него взгляда. Языки пламени оттеняли рельефы сильного мужского тела, каждое изменение в выражении лица. Она инстинктивно подалась вперед, буквально насаживаясь на Берта.
За это время его руки уже добрались до ее боков и поглаживали их.
— Разденься, — приказал он.
Ощутив сомнения Корделии, он провел ладонями вверх и большими пальцами задел ее соски. Острые импульсы проникли в самый низ ее живота.
— Ты ведь хочешь, чтобы я взял их в рот? — Берт потер соски настойчивей. — Нам обоим понравится, обещаю. Ты разденешься для меня, куколка?
Представив его рот на своих сосках, она, словно завороженная, медленно стянула с себя футболку. Первым порывом Корделии было прикрыться, но Берт не позволил. Он принялся ее разглядывать и, удержав за талию, заставил выпрямиться на нем. Член стал еще тверже, и Корделия почувствовала себя уверенней.
— Ты совершенно особенная, — искренне выдохнул Берт. — Наконец-то я могу сделать вот так, — неожиданно он выпрямился и приподнял ее. Теперь Берту достаточно было немного склониться, и его рот оказался как раз напротив ее сосков. Он лизнул один из них, взглянул на нее, прошептал: — Хочу почувствовать, как ты потечешь.
На следующие несколько минут Корделия забыла даже свое имя. Берт ни на секунду не прекращал по очереди терзать ее груди — сосать, лизать, натирать жесткой щетиной и увлажнять потертости языком. Периодически он прихватывал зубами напряженные пики. Корделия чувствовала, как из нее сочилась влага и стекала между телами, смачивая разгоряченную кожу.
Бесконечно лаская ее груди, Берт тоже млел, о чем не забывал говорить, выдыхая непристойности в налившуюся, потяжелевшую плоть. Корделия обвила руками его голову, лишь бы притянуть еще ближе. В какой-то момент напряжение сковало низ ее живота и больше не отпускало. В итоге она не могла больше сдерживаться, и с ее губ непрекращающимся потоком полились вздохи, все громче и резче.
Разрядка была близка, но Корделия задержалась, зависла на самом краю. Берт все понял и, отстранившись, прижался губами к ее уху.
— Готова? — спросил он, овевая ее кожу горячим дыханием.
Она заставила себя кивнуть. Берт ослабил хватку, и Корделия скользнула вниз, насадившись на него. Волна дрожи пронзила ее, заставив лихорадочно ухватиться за Берта.
Он снова откинулся на стену, и Корделия оперлась руками на его грудь. Она горела в огне. Никогда прежде ей не доводилось испытывать ничего подобного. Она могла сейчас лишь хватать ртом воздух и лихорадочно двигать бедрами в тщетных попытках усилить трение между ног. Тогда Берт вновь поразил ее, приподняв и опустив на себя.
