Вполне понятно, что, увидев на крыше соседнего домика антенну не совсем обычной конструкции, вращавшую свою поставленную под углом рамку, прослышав от жены о радиотехнических увлечениях соседа, Вася загорелся желанием поближе познакомиться с Прохоровым. Но все попытки Рыжикова завязать это знакомство разбивалось о ледяную отчужденность соседа. Павел Сергеевич так бесцеремонно и недвусмысленно захлопывал тяжелую калитку, что даже Вася, от природы незлобивый и незлопамятный, обиделся и махнул рукой. «Пусть себе чудит», — решил он и, пожалуй, даже совсем забыл о существовании соседа.
Но вспомнить и задуматься об образе жизни Прохорова Васе все же пришлось и совсем для него неожиданно.
Вечером одного из июньских воскресений Вася Рыжиков, весело насвистывая, вышагивал вдоль Фестивальной улицы, направляясь к троллейбусной остановке, чтобы поехать домой. Причиной столь радостного настроения Рыжикова явилась сделанная им удачная покупка.
Вася давно уже мечтал о новых полупроводниковых диодах, о которых читал в журнале. Сегодня ему сообщили из магазина, что долгожданные диоды наконец-то прибыли. И вот теперь, поминутно ощупывая в кармане пакетик с полупроводниками, полный самых горячих мечтаний, он возвращался домой.
В нескольких метрах от остановки троллейбуса Вася увидел нагонявшего его Петра Курочкина — приятеля еще школьных лет. Теперь Курочкин, как и Вася, работал шофером, только водил он не такси, а пожарную машину.
Вася и Петр крепко встряхнули друг другу руки, постояли, болтая о разных пустяках. Рыжиков не удержался от соблазна поделиться с товарищем своей радостью. Петр понимающе покивал головой и вдруг, круто меняя тему разговора, не совсем уверенно предложил:
— Может быть, так сказать, по случаю покупочки, воскресенья, ну, и все там такое, прочее… пивка?
Против ожидания Петра, Вася, придерживавшийся всегда самых трезвых убеждений, ответил:
— А что же? Я, пожалуй, не откажусь от кружечки пива.
Друзья спустились в расположенный в нижнем этаже соседнего дома прохладный пивной погребок. Заказав по паре кружек ледяного пива с аппетитными шапками играющей пузырьками пены и тарелку вареных раков, Вася и Петр пошли в самый дальний угол зала, расставили все эти яства на высоком круглом мраморном столике и отхлебнули по несколько глотков.
Заметив, что всегда энергичный, жизнерадостный Петр сегодня казался утомленным, Вася участливо поинтересовался причиной этого.
— Устал здорово. Работа, понимаешь, горячая была, ну, а я недавно с дежурства.
— Пожар, что ли, где большой? — встрепенулся Вася, любивший, как и всякий непосвященный в такие дела человек, рассказы о различных происшествиях.
— Большой! — хмыкнул Петр. — Мало сказать большой. Ладно мы вовремя подоспели, ну, опять же средства у нас теперь не в пример прежнему.
— Да что горело-то? — нетерпеливо спросил все более заинтересовывавшийся Вася.
— По Нагорной особнячок такой красивый. В нем профессор Стогов жил, говорят, очень известный был ученый. Ну вот, этот особнячок какие-то деятели, видать, подожгли, а Стогова не то убили, не то сам сгорел. Ух, и жутко было, как сын его приехал. Выскочил он из машины белый весь и кричит: «Отец! Отец!»
Но Вася уже почти не слушал Петра. При упоминании имени Стогова, Рыжиков даже отпрянул назад. В отличие от Курочкина, неплохого, компанейского, но, в общем-то, пустоватого парня, Вася и раньше слышал о Стогове.
А с месяц назад, когда Стоговы перебирались на дачу, диспетчер направил для перевозки вещей именно Васину машину.
Пока рабочие устанавливали в кузове грузовика нехитрую дачную обстановку, ящики с заранее отобранными книгами, помогавший им Вася хорошо рассмотрел не по годам подвижного, худощавого человека с мягкими темно-каштановыми, чуть посеребренными сединой волосами.
Профессор сыпал шутливыми угрозами в адрес замешкавшихся с чем-то грузчиков, совсем по-простецки балагурил, а когда выносили неповоротливый платяной шкаф, вместе со всеми подставил под тяжелую ношу свое не по-стариковски крепкое плечо и нарочито громко выкрикивал, задоря других: «Раз, два! Взяли!»
Когда погрузка вещей была окончена. Стогов, несмотря на то, что у ворот дома стояла блистающая лаком «Комета», на которой он мог добраться до дачи и удобнее, и быстрее, все же влез в кабину Васиного «Богатыря». А так как Вася, в глубине души считал свой грузовик самой лучшей машиной на свете, такое решение профессора Рыжикову очень понравилось.
Всю дорогу до дачи Стогов весело шутил, подтрунивал над Васиной осторожной ездой. Когда же Вася с присущей ему серьезностью и обстоятельностью, стремясь как можно полнее использовать неожиданное соседство с ученым, спросил у него, как будет выглядеть термоядерный реактор, который, как он читал, конструировал профессор, Стогов сразу посерьезнел и уже другим, чем прежде, голосом произнес:
— Реактор! В нем, брат, не только тебе или мне, но и самому Виктору Васильевичу еще не все ясно. — Имя и отчество неизвестного Васе, но, видимо, очень большого человека, Стогов выговорил с особой теплотой и, мгновенно обращенный Васиным вопросом к своим самым сокровенным мыслям, пояснил, в то же время как бы отвечая самому себе. — То есть принцип-то действия, конечно, ясен совершенно, а вот возможности реактора пока проблематичны. Ах, какие же, братец мой, открываются возможности!..
Стогов умолк и Вася, исподволь наблюдавший за ним, даже замер: таким сосредоточенно-цепким был взгляд профессора, точно он видел что-то очень волнующее, прекрасное и, пожалуй, чуточку ошеломляющее даже его чем-то, пока еще не постигнутым.
Но вот этот удививший Васю взгляд стоговских глаз погас так же быстро, как и вспыхнул, и профессор, встрепенувшись, с неожиданной теплотой положил на плечо водителя свою широкую с твердой ладонью руку и как-то особенно мягко и выразительно сказал:
— Смотри, какой ты вихрастый да огненный. Видать, солнышком тебя в детстве припекло. А скоро над тобой, сынок, не одно солнышко сиять будет… То-то загоришь тогда.
Хотя Вася и не все понял в этом коротком, запомнившемся до мельчайших деталей разговоре, но и постигнуто было достаточно, чтобы сохранить память о человеке, который, идя какой-то известной только ему дорогой, мечтает о новых солнцах над головами людей. Вася знал, что уже никогда не забудет он ни стоговских слов, ни его устремленных вдаль восторженных и взыскательных глаз.
На даче, куда они через несколько минут приехали, их встретил сын профессора, которого отец называл тепло и просто, как маленького, Игорек. Как заметил Вася, сын унаследовал от отца не только голос, стремительную походку, не только броские, но вместе с тем мягкие линии чуть удлиненного лица, увенчанного легкими темно-каштановыми волосами, но и особую сердечность в обращении с людьми, сквозящее в каждом жесте уважение к человеку. Словом, и сын Стогова понравился Васе не меньше, чем сам профессор.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
