Щекастое лицо Адамса становилось все щекастее. Он продолжал жевать и улыбаться одновременно.
— Наркоманы, алкоголики, гомосексуалисты, преступники… даже обычные люди на улице. Если они сошли с пути истинного, то влачат жалкое существование. Но их еще можно наставить на путь истинный…
«О господи, — подумал Ингхэм, — он что, совсем рехнулся? И чего он набросился на гомосексуалистов?»
О, выхожу я в сад один, Где розы все еще в росе, И голос ловит Мое ухо. О, то Спаситель наш со мною говорит.
Ловит твое ухо? Так не ходи в сад под мухой! Ингхэм вспомнил эту школьную шутку, едва не заставившую его расхохотаться во все горло. Однако он огромным усилием подавил смех и сдержал накатившие на глаза слезы. К счастью, Адамс не воспринял это на свой счет, иначе Ингхэм вряд ли сумел бы объяснить свое поведение. Сам Адамс продолжал радужно улыбаться.
— Да, вы правы, — через силу выдавил из себя Ингхэм, надеясь, что на этом все и закончится. Можно вести себя дружелюбно, но заводить друзей среди людей вроде Адамса не стоит. Они достаточно опасны.
Немного погодя, когда Адамс еще продолжал бубнить о Нашем Образе Жизни, Ингхэм спросил:
— А как вы относитесь к тому, чем нормальные люди занимаются в постели? Гетеросексуальные люди, я имею в виду? Вы это тоже не одобряете?
— О чем вы говорите? — встревоженно спросил Адамс, и Ингхэм подумал было, что тот и вправду не понимает, о чем он спрашивает.
— Ну… о разном таком. Строго говоря, о том же самом, чем занимаются и гомосексуалисты. О том же самом.
— А, понял. Что ж, они же мужчины и женщины, мужья и жены, — бодро и все с той же терпимостью в голосе ответил Адамс.
«Ну да, если им случилось быть женатыми», — подумал Ингхэм.
— Вы опять правы, — кивнул он.
Если Наш Образ Жизни проповедует терпимость, то Ингхэм не будет повергнут в тартарары. Однако он чувствовал, что его мысли начинают путаться, как это часто бывало при разговоре с Адамсом, а неопровержимые аргументы рассыпаются, словно карточный домик. «Вот что случается при промывании мозгов, — подумал Ингхэм. — Весьма странное ощущение».
— А вы не пишете, — спросил Ингхэм, — на эту тему?
Адамс немного застенчиво улыбнулся.
Ингхэм понял, что тот писал, собирался писать или пишет что-то сейчас.
— Вы сам человек пишущий, которому, как мне кажется, я могу доверять, — сказал Адамс. — Да, я некоторым образом пишу. Когда вернемся домой, зайдем ко мне в бунгало и я покажу вам кое-что.
Ингхэм заплатил за их недорогой обед, поскольку решил, что вел себя с Адамсом несколько невежливо, к тому же Адамс привез его сюда на своем «кадиллаке». Ингхэм был рад, что машину вел Адамс, потому что полчаса спустя после обеда внизу его живота началась резь, которая перекинулась на весь живот, пронимая его до самых ребер. В Хаммамете Ингхэм, под предлогом того, что ему необходимо взять пачку сигарет, бросился в туалет в своем бунгало. Его вырвало, буквально вывернуло наизнанку. Приняв пару обеззараживающих таблеток энтеровиоформа, он отправился к Адамсу.
Адамс провел Ингхэма в свою спальню. Он никогда здесь еще не бывал. Здесь стояла двуспальная кровать с очень красивым стеганым покрывалом в красно-сине-белых тонах, которое Адамс, должно быть, купил сам. На стенах — две-три полки с книгами, много картин, в основном фотографии; у изголовья уютная, освещенная лампой ниша с несколькими книгами, блокнотом, ручкой, пепельницей и спичками.
Адамс отпер ключом высокий шкаф и достал черный кожаный чемодан, который открыл маленьким ключом с общей связки. Положив его на кровать, он откинул крышку. Внутри его оказалось что-то вроде радиоприемника, пишущая машинка и две толстые пачки машинописных текстов. Все аккуратно уложено.
— Вот это то, что я пишу, — произнес Адамс, указывая на пачку в чемодане. — Точнее, транслирую по радио, как видите. Каждую среду, по ночам.
Адамс хохотнул.
— В самом деле? — Так вот чем он занят по средам. — Очень интересно. Вы вещаете по-английски?
— По-американски. Трансляция идет за «железный занавес».
— Так вы на кого-то работаете. На правительство? На «Голос Америки»?
Адамс быстро покачал головой:
— Если вы поклянетесь никому не рассказывать…
— Клянусь, — сказал Ингхэм.
Адамс слегка расслабился и, понизив голос, заговорил:
— Я работаю на небольшую антикоммунистическую группу из-за «железного занавеса». На самом деле группа не такая уж маленькая. Денег у них нет, поэтому платят мне совсем немного. Деньги приходят через Швейцарию, и, насколько я понимаю, это достаточно сложная процедура. Я знаю только одного человека из группы. Транслирую я проамериканскую и прозападную… как бы это поточнее назвать? Философию. Вселяю бодрость духа, так сказать, — хихикнул Адамс.
— Очень интересно, — отозвался Ингхэм. — И как давно вы этим занимаетесь?
— Уже почти год.
— А как они вошли с вами в контакт?
— Примерно год назад я познакомился на корабле с одним человеком. Мы вместе плыли из Венеции в Югославию. Он здорово играл в карты. — Адамс улыбнулся своим воспоминаниям. — Нет, он не шулер, а просто великолепный игрок в бридж. И в покер тоже. Он журналист и живет в Москве. Естественно, ему не дают писать то, что он думает. Когда он пишет для московских газет, то четко придерживается партийной линии. В своей подпольной организации он является важной персоной. Это оборудование он достал в Дубровнике и передал мне. — Адамс с гордостью показал рукой на магнитофон и рацию.
С непонятным уважением Ингхэм посмотрел на чемодан. Интересно, сколько все-таки платят Адамсу? И зачем, раз «Свободная Европа» и «Голос Америки» вещают то же самое на Россию совершенно бесплатно?
— У вас какая-то особая волна или еще что-то, чего не могут заглушить русские?
— Да, так мне сказали. В зависимости от получаемых мною инструкций я могу менять волну. Указания приходят в закодированном виде из Швейцарии… иногда из Италии. Хотите послушать запись?
— С удовольствием, — ответил Ингхэм.
Адамс достал из чемодана магнитофон и пленку в металлической коробке.
— Записи за март — апрель. Попробуем вот это. — Он поставил пленку и нажал клавишу. — Я не стану делать громче.
Ингхэм примостился на другом конце кровати.
Магнитофон зашипел, и раздался голос Адамса:
«Добрый вечер, леди и джентльмены, русские и нерусские, братья и сестры, друзья демократии и Америки. С вами говорит Робин Гудфэллоу, простой гражданин Америки, такой же, как и вы, мои слушатели, граждане своей собственной…»
Когда прозвучало имя Робин Гудфэллоу[462], Адамс покосился в сторону Ингхэма и промотал пленку немного вперед.
«…многие из вас задумывались над новостями из Вьетнама. Вьетнамцы сбили пять американских самолетов, сообщают американцы. Было сбито семнадцать американских самолетов, сообщают вьетнамцы. Вьетнамцы утверждают, что потеряли только один самолет. Американцы утверждают, что девять. Кто-то лжет? Но кто? Как вы думаете? Какая страна не скрывает своих неудач, так же как и успехов, когда речь идет о запуске космических кораблей? Или о нищете — с которой, надо сказать, американцы борются столь же ревностно, как и с ложью, тиранией, нищетой, безграмотностью и коммунизмом во Вьетнаме? Ответ напрашивается сам собой — Америка. И все вы…»
Адамс нажал кнопку, и пленка стала проматываться с паузами.
— Здесь не слишком интересно.
Перематываемый участок пленки слегка поскрипывал и попискивал, потом снова послышался голос Адамса. Ингхэм был уверен, что сидящий на другом конце кровати Адамс самодовольно улыбался, хотя он и не отрывал взгляда от магнитофона. Желудок Ингхэма снова начал сжиматься от очередного приступа боли.
