— Я его не видел сегодня. Я ездил в Сус. — Это не имело никакого значения, и все же приятно сообщить об этом хоть кому-то. Ведь арабы — Ингхэм знал это по многословности их речи — считали необходимым сообщать друг другу даже о менее значимых вещах. — Как идут дела?
— Идут помаленьку. Люди боятся жары. Хотя, конечно, даже в самое жаркое время года, в августе, сюда приезжает много французов.
Они поболтали еще несколько минут. Сыновья Мелика, один худой, с вкрадчивой походкой бандита, и другой — толстый, словно колобок катившийся по полу, обслуживали два-три занятых столика. Откуда-то снизу до Ингхэма доносился приятный запах выпекаемого хлеба. В соседнем здании располагалась пекарня, работавшая всю ночь. Забыв заказать кофе без сахара, Ингхэм выпил две чашки сладкого. Когда он допивал вторую, появился датчанин с собакой на поводке. Остановившись на пороге террасы, он огляделся по сторонам, как если бы высматривал кого-то из знакомых. Увидев Ингхэма, он заулыбался и медленно направился к нему.
— Добрый вечер, — поздоровался Иенсен. — Сегодня один?
— Добрый вечер. Да, один. Присаживайся. — За столиком Ингхэма оставалось еще три свободных места.
Иенсен уселся напротив, собака по команде послушно улеглась у его ног.
— Как жизнь? — поинтересовался Ингхэм.
— Нормально, для работы то, что надо. Только немного скучно.
Ингхэм подумал, что так оно и есть. На Иенсене была свежая джинсовая рубашка, его лицо покрылось загаром до черноты и стало темнее волос. Когда он говорил, его белоснежные зубы сверкали, как у негра. Сейчас Иенсен в небрежной позе развалился на стуле, закинув одну руку за его спинку.
— Выпей вина, — предложил Ингхэм и крикнул «Асма!» куда-то в пространство, где его могли услышать, а могли и нет.
Иенсен сказал, что уже выпил здесь бутылку вина, но Ингхэм настоял на том, чтобы он выпил с ним. Парнишка-официант принес еще один стакан.
— Работаешь? — спросил Иенсен.
— Сегодня нет. Нет настроения.
— Плохие новости?
— Нет, просто день не удался, — сказал Ингхэм.
— Недостаток этой страны в том, что здесь постоянно одна и та же погода. Слишком уж все предсказуемо. Если человек не привыкнет к этому, то ему скоро наскучит здесь до чертиков. — Иенсен выговорил «до чертиков» четко и ясно, как настоящий англичанин. — Сегодня я пытался изобразить птицу в полете. Она летит вниз. Завтра я буду рисовать двух птиц на одной картине, одна взмывает вверх, другая — вниз. Они будут походить на два повернутых друг к другу тюльпана. Знаешь, существует набор основных форм: яйцо, являющееся вариантом круга, птица, напоминающая рыбу, дерево с ветвями, похожими на корни или бронхи легких. Все более сложные формы: ключ, автомобиль, пишущая машинка, консервный нож — все они сотворены руками человека. Однако прекрасны ли они? Нет, они столь же уродливы, как и сама человеческая душа. Хотя, признаю, некоторые ключи бывают красивыми. Чтобы быть прекрасной, вещь должна быть стилизованной, так сказать упрощенной формы, что достигается лишь ее существованием на протяжении сотен и сотен лет.
Ингхэма несколько убаюкал монолог Иенсена.
— Какого цвета твои птицы?
— Сейчас розового. Думаю, и завтра будут розового, потому что я развел слишком много розовой краски и теперь ее надо как-то использовать. — Иенсен сдавленно зевнул и машинально хлопнул ладонью собаку, зарычавшую на проходившего мимо столика араба. Иенсен быстро повернулся взглянуть на него. — Может, выпьем у меня дома кофе? — предложил он.
Ингхэм отказался, сославшись на то, что устал после поездки в Сус. На самом же деле его пугала мысль снова пройти мимо того места в переулке, где он видел труп. Ингхэм хотел было спросить Иенсена, не случилось ли чего той ночью, после ссоры, которую они слышали, но промолчал. Он не хотел слушать о трупе и прикидываться удивленным. Иенсен заказал кофе.
Когда кофе принесли, Ингхэм встал и откланялся.
Вернувшись к себе в бунгало, Ингхэм задумался, о чем бы еще написать Ине. Надо добавить еще один абзац — с выражением сочувствия и соболезнований; это будет великодушно с его стороны. Эти строчки он сочинил еще за столиком у Мелика. Сейчас он перечитывал то место, где беззаботно писал о Нашем Образе Жизни, НОЖе, и его радиопередачах. Нет, он не может послать это Ине, даже датировав последнюю часть письма сегодняшним числом, поскольку она чересчур диссонирует с предыдущей. Ингхэм скомкал страницу. Может, Ине совсем не захочется веселиться, читая эту историю, к тому же он обещал Адамсу никому не говорить о его занятии. И кому вообще есть дело до глупых иллюзий этого НОЖа, тем более что они дают ему возможность работать и быть счастливым. Вредное содержание передач НОЖа (к тому же он приносил и немалую пользу, учитывая его глупость и ту чушь, которую он нес о войне во Вьетнаме), по сравнению с тем вредом, который наносили творцы американской внешней политики, посылавшие одних людей убивать других, было ничтожно мало. Возможно, он тешил себя иллюзией, что делает кого-то счастливым. Деннисон был счастлив идеей (вовсе не иллюзорной), что он творит добро, помогает неудачникам, продвигает друзей в бизнесе, приносит людям счастье и успех в жизни. Адамс руководствовался теми же мотивами. Странно.
А если взять его, думал Ингхэм, твердо стоящего на собственных ногах, то к чему он пришел? К меланхолии.
Джон Кастлвуд был также одержим своими иллюзиями, поскольку что может означать выражение «находиться в состоянии любви»? Если оно взаимно, то это счастье. Если же нет, то трагедия. Как бы там ни было, у Джона были иллюзии, а потом, к несчастью, он — раз… и покончил с собой. Несмотря на все свое сочувствие, Ина, должно быть, сказала ему наконец решительное «нет».
Глава 8
На следующее утро Ингхэм сделал над собой героическое усилие и написал две страницы романа. Он испытывал большое удовлетворение от того, что снова вернулся в рабочее состояние. Потом, прервавшись, он написал письмо Ине.
«5 июля 19…
Дорогая Ина!
Большое спасибо тебе за письмо, которое наконец пришло вчера. Для спокойного здесь Четвертого июля[463] оно явилось громом среди ясного дня. Согласен, тут многое требует объяснения, хотя, возможно, я ничего не понимаю в самоубийствах, по крайней мере — в самоубийстве Джона, поскольку я никогда не знал его достаточно хорошо, а теперь думаю, что не знал вовсе. Чем он, кроме тебя, мог быть до такой степени расстроен? Должен признать, меня крайне раздосадовало то обстоятельство, что для сведения счетов с жизнью он выбрал именно мою квартиру. Могу ли я поинтересоваться, не боясь показаться слишком циничным и бесчувственным, не сильно ли он все там испортил? До настоящего времени эта квартира мне очень нравилась.
Я был бы тебе весьма признателен, если бы ты объяснила свои чувства к Джону немного подробнее. Что понимать под твоим «я испытывала к нему симпатию»? Как бы там ни было, но, похоже, Джону это не принесло счастья. Может, он тебе нравился или ты даже любила его? Может, и сейчас продолжаешь любить? Конечно, я верю, если только не заблуждаюсь решительным образом, что ты ничем не обнадеживала его (как ты пишешь), иначе зачем ему кончать жизнь самоубийством? Чего я на самом деле никак не могу понять, любимая, — почему ты так долго молчала. Если бы ты знала, каково мне здесь, без единого друга, с которым можно было бы поговорить по душам, в сумасшедшей жаре, при которой невозможно работать, за исключением раннего утра или позднего вечера, почти месяц без письма от девушки, которую я люблю. Так что этот месяц был для меня не из самых приятных. Почему ты не объяснила, чем ты была расстроена так сильно, что не писала мне почти целый месяц, а потом — лишь скупая записка, и только затем, через несколько дней, — твое письмо. Я люблю тебя, и ты мне очень нужна. А сейчас еще больше, чем когда-либо.
