Думаю, попытаюсь задержаться здесь еще на недельку. Мне просто необходимо все обдумать и переварить, иначе я буду чувствовать себя не в своей тарелке, как это происходит со мной сейчас. Однако работа (над моей книгой) продвигается довольно неплохо, и мне хотелось бы поездить по Тунису, хотя, как мне говорили, в августе жара здесь адская. Письмо я отправлю срочной почтой. Пожалуйста, ответь мне сразу же. Надеюсь, любимая, сейчас ты уже успокоилась. Как бы мне хотелось, чтобы ты была со мной здесь, дорогая, в моем уютном жилище, где мы могли бы с тобой поговорить по душам — и не только поговорить.
Безмерно любящий тебя
Говард».
В течение нескольких следующих дней Мокта не принес ему никаких известий об украденных вещах, и Ингхэм решил на все это плюнуть. Страна довольно большая, его пропавшие вещи растворились в ней бесследно и навсегда. Однако с течением времени Ингхэма все больше огорчала утрата подаренной Лоттой булавки для галстука, которую он никогда не носил, и дедовских запонок. Его бесила сама мысль, насколько ничтожную выгоду мог получить за них вор по сравнению с тем, что они значили для него. Он не давал волю своим чувствам, что лишь усиливало горечь (как это иногда усиливает радость), однако он не мог не осознавать того, что творилось у него внутри. И всякий раз, завидев старого араба в отвратительных шароварах, который стянул его пиджак из машины и который вполне мог ограбить его бунгало, Ингхэм едва сдерживался, чтобы не дать ему пинка под зад. Но теперь, заметив Ингхэма в Хаммамете, араб боком, словно краб, уползал в ближайшую аллею или переулок. Было бы справедливо как следует пнуть его, думал Ингхэм, и если бы вдруг рядом появился бы полицейский, — а в Хаммамете иногда попадались полицейские в коричневых рубашках и брюках, — он всегда мог бы с чистой совестью утверждать, что застал Абдуллу на месте преступления в ночь с 30 июня на 1 июля. Ингхэм так хорошо запомнил эту дату, потому что именно в эту ночь он наткнулся на труп, о котором не пожелал сообщить в полицию. Он не хотел оказаться втянутым в расследование, а кроме того, заранее знал, что всем на это плевать.
Как-то вечером, ужиная с Адамсом у Мелика, Ингхэм упомянул о случившейся несколько дней назад краже.
— Уверен, что это кто-то из прислуги, и даже знаю, какой из парней именно, — заявил Адамс.
— И какой же?
— Низенький, черноволосый.
Все, кроме Мокты и Хассима, были низенькими и черноволосыми.
— Тот, которого зовут Хаммед. У него постоянно открыт рот. — И НОЖ продемонстрировал, как именно, став при этом похожим не то на кролика, не то на человека с заячьей губой. — Конечно, я до конца не уверен, но мне не нравится его поведение. Пару раз он приносил мне полотенца. И я видел, как однажды он отирался возле моего бунгало без всякого дела и заглядывал в окна. Вы заперли сегодня ставни?
— Запер. — После ограбления Ингхэм запирал их изнутри всякий раз, когда выходил из дому.
— В следующий раз украдут ваш чемодан, потом пишущую машинку. Просто чудо, что их не тронули сейчас. Видимо, вору пришлось уходить с тем, что можно было спрятать — с завернутыми в пиджак ботинками и коробочкой с запонками.
— Кстати, что вы думаете об этих людях? Об их образе жизни?
— О-о! Даже не знаю, с чего начать! — Адамс кашлянул. — У них есть Аллах, который, по всей видимости, невероятно терпелив. И все они фаталисты. «Не перетрудись» — вот их девиз. Все поступают согласно тому, как их учили, и никаких попыток пошевелить собственными мозгами. Как можно изменить подобный образ жизни? Научи часть из них жить праведной жизнью, и оставшееся большинство тут же примется обманывать их. Так что в целях самосохранения им придется вернуться к прежней, бесчестной жизни. Разве можно винить их за это?
— Нельзя, — согласился Ингхэм. Он отлично понимал точку зрения Адамса.
— Нашей стране повезло. С такими людьми, как Том Пайн и Джефферсон, у нас было хорошее начало. Их великие идеи обрели для нас форму закона! И еще Бенджамин Франклин. Временами нам случается отходить от них, но, слава богу, они по-прежнему остаются записанными в нашей Конституции…
Не собирается ли Адамс заявить, что все портят сицилийцы, пуэрториканцы и польские евреи? Однако Ингхэму было плевать на то, кто искажал американские идеалы. Он предоставил Адамсу продолжать талдычить.
— Да! Это может послужить темой моей следующей проповеди. Искажение американских идеалов. Вы никогда не продвинетесь слишком далеко, не завоюете так много новых друзей, как в том случае, когда говорите правду. Всегда имеются определенные промахи, о которых можно поговорить. И, давайте посмотрим правде в глаза, наши потенциальные друзья, — тут Адамс засиял и снова заулыбался, становясь похожим на счастливого бурундука, — интересуются больше нашими неудачами, чем достижениями. Просчеты делают людей более человечными. Они нам завидуют, поскольку считают нас суперменами, неуязвимыми созидателями империи… — И так далее, и тому подобное.
Забавно, подумал Ингхэм, но сегодня его слова звучат не так уж и плохо. Честно и вполне либерально. Однако главное, в чем Адамс все же ошибается, так это то, что коммунизм и атеизм не годятся для других людей и для любого другого общества. Что ж, бочка меда не обошлась без ложки дегтя, решил Ингхэм, вспомнив пословицу, которая наверняка пришлась бы Адамсу по душе. Вся беда заключалась в том, что люди не так одинаковы, как считает Адамс, и что свобода предпринимательства, вознося одних до небес, сбрасывает других на дно, в нищету, столь ненавистную Адамсу. Но разве невозможно существование социалистической системы с определенной степенью конкуренции, с определенными перспективами улучшения личного благосостояния? Почему бы и нет? Ингхэм слегка размечтался, пока Адамс продолжал разглагольствовать:
— А контроль за рождаемостью? Сейчас это жизненно важно. Эту тему я тоже не побоюсь затронуть в своей передаче. Кто обеспокоен этой проблемой в большей степени, чем Китай? И кто более Советского Союза беспокоится из-за Китая? Самцы и самки-производители, проклятие рода человеческого! И я не исключаю из этого Соединенных Штатов. Общины национальных меньшинств — это настоящий рассадник безработных в Штатах, большинство из которых, как я наслышан, негры и пуэрториканцы. Огромные семьи, практически без отцов…
Рассадник. И так далее. Ингхэм не нашелся что возразить Адамсу. Разумеется, имея статистику под рукой, можно было бы заметить, что англосаксонские семьи тоже виновны в том, что заводят по десять детей, имея безработных отцов или не имея их вовсе. Однако Ингхэм предпочитал просто слушать.
Вошел Иенсен, на этот раз без собаки.
— Вы знакомы? — спросил Ингхэм. — Мистер Иенсен, мистер Адамс.
— Присоединяйтесь к нам, — приветливо пригласил Адамс.
— Ты обедал? — поинтересовался Ингхэм.
— Мне не хочется, — усаживаясь, ответил Иенсен.
— Сегодня хорошо работалось? — задал вопрос Ингхэм, чувствуя, что с художником что-то не так.
— С полудня вообще никак. — Иенсен оперся худой рукой о стол. — Я подозреваю, что моего пса украли. Он пропал часов в одиннадцать утра, когда я отпустил его погулять.
— О, как жаль, — посочувствовал Ингхэм. — Ты его искал?
— По всему этому… — Иенсен едва удержался, чтобы не выругаться, — по всей округе. Везде ходил и звал его.
— О господи, — вздохнул Адамс. — Помню вашего пса. Видел не раз.
— Возможно, он еще жив, — грустно вздохнул Иенсен.
— Ну конечно, я вовсе не это имел в виду, — поспешил добавить Адамс. — А он не мог уйти с чужими?
— Он мог разорвать их на части, — ответил Иенсен. — Он ненавидит этих вонючих арабов и чует их запах за милю. Вот поэтому я и опасаюсь, что они убили его. Я ходил по всем улицам и звал Хассо, пока на меня не начали орать и ругаться, чтобы я заткнулся.
— Ты кого-то подозреваешь? — спросил Ингхэм. Иенсен так долго не отвечал, что Ингхэму показалось, будто тот задремал. — Может, его украли с целью потребовать выкуп?
