Москву они тогда, правда, еще не построили и вообще, если верить профессору Костомарову, были не москалями, а украинцами… Кто кого больше обижал в последующие века, понять невозможно – мало того что хроники перевычищены по сто раз, так и горят неплохо. Ясно было одно: общность исторических судеб с Зеленым островом начала проявляться только с конца восемнадцатого века, когда ослабевшую Речь Посполитую разорвали на клочки три великие державы, доказав тем самым, что известная мудрость о том, что слабому государству проще выжить при нескольких сильных соседях, чем при одном, не всегда справедлива.
Итак, Польшу и поляков угнетали втроем – но большая часть восстаний и ненависти пришлась на долю России. Государства, которое позволило доставшемуся ей куску Польши сохранить язык, конституцию, сейм, армию… Которая строила там за русский бюджет дороги и дома. И просила в обмен одного – польской верности. Ее и получила.
– Против своих королей мы тоже всегда бунтовали, – кривился Мецишеский, – один шляхтич – рыцарь. Два – дуэль. Три – мятеж! Так и потеряли отчизну. Так чего было ждать русским? Только мы, нормальные поляки, надеялись… Особенно после декабря. Царь Николай навел порядок в России – отчего королю Николаю было не навести порядка в Польше? Вымести бунтовской дух, построить нормальное государство – и тогда двинуть эскадроны под красно-белыми прапорами против немцев. Увы, так не случилось. Но целый день на варшавских улицах честь воевала с анархией – и проиграла лишь после удара в спину [6]. Мятеж победил… Теперь наши права порезали, Польша всего лишь часть России. Но кое-чему мы научились. Не верить болтунам и не верить врагам России. Но я – ломоть отрезанный!
Так говорил человек, чье «письмо к бывшей невесте» читали на открытии сейма в Галиции. После чего сейм приговорил: призвать добровольцев вступать волонтерами в русскую армию. Иные горланили против – но сейм на сей раз был не шляхетским и без права вето.
Были. Кричали. Доходило до абсурдного:
– С немцами мы потеряем разве жизнь, а с москалями – душу!
Ну, это смотря с какими немцами. Австрийцы – те хотя бы католики, но эти отказались даже от Галиции – верно, от бедного края никаких доходов, кроме убытка. А пруссаки… Фридрих Второй прихватил кусок – там треть поляков позабыла и веру, и язык. Душу, может, и сохранили… Но стали немцами. Он на такое не согласен! По счастью, нашлись горячие сердца, при которых водились холодные головы. Редкое сочетание! Но под сводами львовского сейма прозвенел ответ:
– За то, чтоб у моей прекрасной Отчизны было будущее, и душу заложу!
Под таким Мецишевский бы подписался. Да он и так сделал свое дело: написал. Пусть и длинней, зато как тяжко было мятежной партии голосить против самых ярких, самых звонких имен польской вольности!
«Костюшко понял, что с Россией бороться не следует, дал слово императору Павлу, хотя мог бы нарушить без особого ущерба чести, ведь враги этого достойного государя распространяли слухи о безумии царя. Пуласки… хотел того или нет, был союзником России, когда вел первые эскадроны американской кавалерии против англичан в отчаянную атаку под Саванной, в которой и сложил голову…» Ну-ну! Теперь эти имена написаны на знаменах по обе стороны фронта. Не только в Америке!
«Нам следует помнить, что те, кого мы зачастую именуем москалями, себя зовут русскими – как звала себя литовская шляхта, пока не приняла польскую культуру… Именно эти люди дали лучшие примеры посполитой доблести! Или у них были «москальские» души? Если мы, оставаясь в империи, сохраним свою душу и увлечем «москалей» нашей культурой – Польша протянется до Амура! И русское правительство этому нисколько не препятствует».
Адам рассказывал все, о чем знал, – горячо и сбивчиво. Грейс тогда уяснила, что полякам с русскими повезло малость побольше, чем ирландцам с англичанами: землю не отняли, веру не запретили. А остальное… разобраться в этом нельзя. Можно только выбрать сторону среди разделенного народа. Ту, на которую зовет сердце. Так и сказала:
– Мне не важно, кто у вас прав. Я просто люблю тебя…
С этого и следовало начинать, не так ли?
С корабля миссис Мецишевской пришлось уйти. А вместо госпиталя – принять санчасть завода. Так она оказалась в идущем на Ричмонд эшелоне. И у постели Алексеева, который за время пути узнал немало о том, какой у него хороший был старший помощник… и каким славным капитаном, оказывается, был он сам.
Потянулись недели выздоровления. К тому времени когда Алексеев, осторожно опираясь на трость, вышел погулять под августовским солнышком, рейд Киллпатрика – Далгрена стал историей. На Севере демократы использовали историю для того, чтобы вычистить радикальных республиканцев из коалиционного правительства. Военный секретарь Стентон арестован – не за преступный приказ, но за попытку командовать армией в обход Верховного главнокомандующего. Командовавший кавалерийским корпусом, что совершил рейд, Киллпатрик изгнан в отставку – позорным образом, словно вор, прогнан сквозь строй солдат, которых едва не сделал убийцами.
Зато одноногий Ульрик Далгрен остался обманутым героем. Инвалид, не сложивший оружия, патриот, преданный собственным командованием… Человек, согласившийся выполнить бесчестный приказ ради родной страны. Почти икона.
У города появились новые герои. Частью русские, частью свои. Прорыватели блокады ушли куда-то на задний план. Теперь в моде командиры крейсеров. Те, кто оттягивает неприятельские силы вдаль от города. Те, кто захватывает суда под носом у северных, британских и французских боевых кораблей. Давно стала историей «Алабама». Славный корабль не потоплен врагом, его сгубил мятеж команды, состоящей из англичан. Говорят, Семмс застрелил пятерых… Но южный крест был спущен, и ему на смену пришло полотнище противоположных цветов – с красными крестами на синем. Вражеский – и не только по выверту политики, но и по правилам геральдики!
Из прежних кумиров благосклонным вниманием общества продолжает пользоваться лишь Норман Сторм Портер. Уж больно лихо ходит по пылающим морям! Даже закон об обязательном занятии половины трюмов военными грузами не привел его в уныние.
– Лекарства тоже дают неплохую прибыль, – объясняет капитан всем желающим, – а вторая половина вся моя. И уж теперь ни один злой язык не скажет, что я не выполняю долга перед Конфедерацией.
Один находится немедленно. Но произносит обвинение тихо. Для двоих.
– Вы неплохой гражданин, только и всего. Долг, закон… И ничего от себя. Ваши прибыли почти не упали. А что будет после закона о роскоши?
Мистер Портер смеется. Да, странная троица сейчас прогуливается вдоль берега реки – или уже гавани? Вода тут не пресная и не соленая – а хорошо перемешанная колесами и винтами пароходов. Девушка, которой прилично гулять одной, – в сопровождении «кольта». Моряк, раненный в сражении на суше. И другой – наверное, последний штатский призывного возраста в городе.
– Сверну дело, – признается Норман, – и придумаю что-нибудь другое. В начале войны можно было неплохо погреть руки на военных поставках, но с нынешней мобилизацией… Может быть, попробую поохотиться за призами. Согласитесь, с моими навыками глупо записываться в серые ряды простым солдатом. Как моряк я гораздо нужней…
Да, Юг делает все сам. Вот только людей не хватает. Моряков – тоже. С суши отзывают!
– Полагаю, адмирал Такер будет рад. Не желаете броненосец? На стапелях аж четыре свеженьких.
– Чудищ с шестью машинами и столькими же валами? Нет, увольте. К тому же крейсер банально доходнее.
– Вы слишком меркантильны, мистер Портер.
– Можно и так сказать. А можно сказать, домовит. И, кстати, не женат… Ой! Ревнуете?
– Никоим образом… Просто вот такой неуклюжий.
Мистер Алексеев улыбается. Действительно, не корноухую же девицу ревновать самому красивому джентльмену Старого Света. И на деда Евгений Иванович по-прежнему похож. А что капитану Портеру на туфлю тросточкой оперся… Не случайно, разумеется. Просто, кажется, он взял на себя функцию отсутствующего Дэниэла. Брат опять в море.
Так что русский капитан – это всего лишь дело. Да, брат. По оружию. Закончится война – уйдет, как и корабль, которым он уже не командует, как и дюжина отцовских пушек – туда, в холодные туманы Балтики, к сверкающим снегам Петербурга, о которых столько рассказывала Люси Холкомб. А вот о кандидатуре мистера Портера стоит поразмыслить. Война не вечна, и муж, которому наплевать на условности общества, может оказаться как нельзя кстати. Может, они вместе создадут пароходство: Норману морская часть, Берте береговая…
Мисс ла Уэрта мотает головой. Снимает шляпу – девушке нельзя, офицеру можно! Начинает обмахиваться, вместо веера. Сейчас не время думать о глупостях. Война продолжается, и Конфедерации нужен лейтенант, а не невеста. Потому стоит поделиться с Алексеевым заводскими новостями. Может, он опять придумает штуку, которая поднимет производительность процентов на пять?
