не надо объяснять.
Книга была бы скучна, если бы состояла из одних идиллий. Кое-что от прежнего, едкого, сюрреалистического калининского письма здесь осталось. Сюжетные тексты «с родины» («10 часов утра. Тернового рядом нет, / Мартынов делает Голикову минет, / Порошка осталось только на две дороги, / В снегу чернеют орудья и мерзнут ноги»), центонные баллады, в которых Крылов переплетается с Заболоцким; аттракцион почти-автоматического письма («С облупившимся штурвалом, / С простудившимся нарвалом, / С сямисэном на ремне, / С полисменом на коне…»). Ну и мотив смерти, которая, конечно, есть et in Arcadia – и делает эту Аркадию объемнее, правдивее: «Запытанный до смерти, / С оторванной головой, / Он был принят в себя / Шевелящейся райской травой»; мотив слишком древний, чтобы заподозрить здесь реминисценцию из Цоя. Смерть, в принципе, не страшна, по-буддистски понимается как избавление: «Войти в теплый ветер, как будто в неспешный ручей, / И быстро и сладко растаять в рассветном луче».
«Стихи, написанные на пляже» связывает с предыдущими текстами Калинина не только мотивика, но и просодия – певучее письмо, в духе декадентской эстетики пробующее макабр на язык. Так было в «Пока», предыдущей поэтической книге Калинина (вышла она в 2003‐м – почти такой же разрыв, как у Гронаса). Вот и здесь:
Володя прекрасно учился, запоем читал дадаистов,Героем его был веселый храбрец – Эварист Галуа.Теперь он лежит неподвижно. Он умер от выстрела сзади,И брат его Игорь рисует котеночка кровью его.
И, в подтверждение установки на певучесть, в последнем разделе книги появляются «Блюзы и чунга-чанги»: эти тексты действительно легко мысленно положить на музыку.
Но есть такой поезд,Который не уйдет без тебя,Тропический поезд без стеколНикогда не уйдет без тебя,На тропический поездС вентиляторами на потолкеНе нужно лететьСо скоростью рыбы над прудом на крючке,Можно спокойно допить свой ромИ то, что ты ешь, доесть,Ведь если ты опоздаешь на пять часов,Твой поезд опоздает на шесть.
Елена Михайлик. Экспедиция. Ozolnieki: Literature Without Borders, 2019
Горький
Елена Михайлик – профессиональный филолог, автор прекрасной книги о Варламе Шаламове. «Экспедиция» – сборник стихов, также имеющий дело с гуманитарным опытом: опытом фольклориста. Книга посвящена ученым, с которыми Михайлик долго общалась: Сергею Неклюдову, много лет изучавшему фольклор в Монголии, а еще «его семинару, лаборатории теоретической фольклористики ШАГИ РАНХиГС и прочим действующим лицам». О «прочих» как раз и пойдет разговор.
Вообще говоря, «поэзия фольклориста» – то пространство, где возможно продуктивное выяснение отношений со своим материалом, нечто вроде супервизии. Так происходит в отличных стихах Леты Югай, но «Экспедиция» Михайлик – шаг в другую логику. Здесь, в текстах, где многое сказано об обрядах, запретах и предписаниях, одно из основных табу – на вовлеченность исследователя – нарушается. Соответствие этому можно найти в квантовой физике, которая толкует о непременном влиянии наблюдателя на наблюдаемые объекты. Но в случае с фольклором и антропологией куда более ощутим и внятен «человеческий фактор». Герои «Экспедиции», фольклористы современности, прошлого и далекого будущего, оказываются полноправными участниками культурного обмена между этим миром и потусторонним, включаются (иногда – «глазами информанта») в демонологическую иерархию. Это касается даже экспедиционного вертолета, который становится мужем монгольской человекоптицы:
Но вертолет – он железный,И неместного производства,И неопытный – первый раз в поле, —Что он понимает?Он бы просто испугалсяИ не смог взлететь…Это сейчас он отъелся,ОбнаглелИ на весенних скачках догналСамку хангаруды.В общем, мы все теперь гадаем,Какие получатся дети,Нам обещали самого крупного.
Одновременно фольклорист подмечает, как те же метаморфозы происходят с другими пришлецами – например, с палеонтологами, которые угощают спиртным местных «хозяев» земли. В результате книга приобретает фундаментальное свойство фольклорного мышления – синкретизм, принципиальную нерасторжимость наблюдателя и объекта. Местами это напоминает прозу и поэзию Марии Галиной (особенно в рифмованных текстах, которые стоят в книге особняком, вне нумерации: «Да я что тебе, пишет геккон, змея? / Ты хоть Брема прочти, у него про меня статья, / у меня присоски – хочу я иль не хочу, / я на вакууме хожу – вот им и стучу»). Или, точнее, восходит к появившейся в русской поэзии в 2000‐е просодической манере рассказывать истории. Долгая строка, рифменные уколы, предпочтение (как в устном рассказе) настоящего времени, установка на передачу чужой речи. Книга Михайлик иногда читается как имитация долгого разговора фольклористов после трудового дня, или даже целой смены, или большой международной конференции – потому что сюжеты здесь собраны со всего света. Опосредованное участие биографического автора угадывается, когда в стихах появляются австралийские географические названия: Елена Михайлик уже много лет живет в Сиднее. Иногда на свет извлекаются диктофоны и включаются аудиозаписи – стихи «Экспедиции» тяготеют к вербатиму:
Специальность? Нет, не надоела.Я ее потом обменял —На знание о том,У кого в коллекцииВ тот годНе хватало рубля-80,Отданного добровольно.
Небольшое смещение объективов – и вот уже одно на другое органично накладывается: Клод Моне существует в одной реальности с женой Октавиана Ливией Августой, а слегка демонологическая Светлана Анатольевна Иванова, экс-сотрудница Минобороны, оказывается одновременно и недопроявленной Афродитой, и азимовским роботом (то есть – с разных сторон – совершенством): «В родном институте / Светлану Анатольевну / Не боится никто, / Кроме студентов и аспирантов. / Тот, кто изучает фольклор, / Не может причинить вред тем, / Кто этот фольклор сочиняет, / Или своим бездействием допустить, / Чтобы им был причинен вред». Самое интересное, что это смещение оптики Михайлик, как и подобает ученому, тоже фиксирует, не стремится затушевать, часто строит вокруг него весь текст – например, стихотворение о том, как из‐за опечатки в классическом научном труде изменился весь ход истории и вместо цивилизации варягов возникла разумная цивилизация варанов. Фокус на грани научной фантастики и балканского магического реализма. Но ближе к финалу книги становится ясно, что за вереницей историй вырастает фигура их собирателя – каталогизатора, систематизатора, соперника хаотических сил. Эта фигура тоже мифологизируется, собирается из аллюзий; в ней можно, неожиданно, увидеть черты Хармса и Шаламова.
В народной культуре чужак, случайный гость (а работающий в поле фольклорист – именно такая фигура), трактуется как существо, связанное с потусторонним миром (поэтому гостя принято кормить и поить: таким образом угощение передается и на тот свет, своим покойникам). Михайлик доводит до предела этот мотив двоемирия: университетский работник и после смерти, теперь уже как дух, продолжает опекать свои проекты и конференции.
Прихожу на работу, а директор мне вместо «спасибо»:«Вон отсюда!Изыдьте, – говорит, – пожалуйста.Разберемся мы с конференцией.А у вас отпуск, технический, оплаченный.До сорокового дня».
Это и смешно, и грустно – одним словом, трогательно по-настоящему.
Геннадий Каневский. Всем бортам. М.: Белый ветер (Tango Whiskyman), 2019
Горький
На московской презентации Геннадий Каневский целиком прочитал книгу «Всем бортам» с электронным музыкальным сопровождением
