именуют этот набор «прописями». Даже стихи, «развенчивающие» Венецию, питаются этими топосами: пародируя в 1900 году Пушкина, Нестор Петровский пишет: «Прощай, Венеция гнилая!» – и дальше:И пусть малюют нам маралы,Пусть воспевают нам певцыТвои вонючие каналы,Твои облезлые дворцы —В серьезность этих увлеченийЯ – скептик – верить не могуИ из лагун, без сожаленийВ курьерском поезде бегу.
Та же «Лагуна» Бродского, где венецианские топосы тоже заиграны, выглядела бы в книге эффектным контрастом. Возможно, здесь вмешались бы соображения копирайта, переговоров с наследниками – так или иначе, об отсутствии Бродского, все же одного из крупнейших поэтов, о Венеции писавших, читатель может только пожалеть.
В итоге мы имеем монументальное подтверждение составительского тезиса: «Обреченность на складывание чужих песен и произнесение их как своих в этом городе становится почти абсолютной». Перед нами поразительный, в общем, корпус текстов, которые стереотипными путями подходят к одной теме (за немногими исключениями, нарастающими как раз к середине века: назовем, например, стихи Якова Бергера). Кто-то делает это так, что кажется первопроходцем (Блок, Ходасевич). Кто-то – см. выше.
Соболев и Тименчик делают важную вещь: показывают, как складывается и канонизируется жанр – за теми пределами, в которых обычно понимаются жанры. Вероятно, такую антологию можно было бы составить и в связи с другими «местами силы» – в первую очередь напрашивается Париж. Собственно, даже автор этих строк не удержался и составил полушутливый сборничек стихов, которые русские поэты написали «по горячим следам» пожара в соборе Парижской Богоматери – буквально в течение суток после этого несчастья. Пожар раскалил и множество штампов, связанных с Парижем и Нотр-Дамом. В случае с Венецией штампы нарабатывались веками, а недавнее жестокое наводнение, попавшее во все новостные выпуски, подсветило их ореолом бренности – и туристы увидели то, что понятно местным жителям: Венеция, кажущаяся вечной, эфемерна. Об этом же – недавний перформанс Бэнкси, изобразившего гигантский круизный лайнер в венецианской лагуне. Отсутствующий в книге Бродский – как раз звено, связывающее классическое восприятие Венеции с современным (стоит вспомнить и о стипендиях Фонда Бродского, позволяющих русским поэтам проводить несколько месяцев в Италии, в частности в Венеции). Современные венецианские поэтические антологии тоже существуют: так, в 2011‐м выходил сборник 11 поэтов с офортами Кати Марголис – замечательно, что туда вошло стихотворение Александра Кушнера, присутствующего и в книге Соболева/Тименчика. Но выбор современных поэтов – всегда кураторский жест, противоположный энциклопедической всеохватности. Нам же стоит иметь в виду, что это не последний такой опыт в «НЛО»: на подходе большая антология инфинитивной поэзии, составленная Александром Жолковским.
Дмитрий Григорьев. Радиостанция седьмой шлюз. Шупашкар: Free Poetry, 2019
Горький
Расширенное – и очень изящно оформленное – переиздание сборника с тем же названием, выпущенного пять лет назад в том же чебоксарском издательстве Игоря Улангина. Дмитрий Григорьев – петербургский поэт и прозаик; для меня его имя – один из синонимов стилистической легкости, даже непосредственности. Эти качества Григорьев подчеркивает, неожиданно выходя на пуант – который и разрешает все стихотворение. У такой техники есть соответствия в теории музыки – и не случайно Григорьев чередует свободный стих с регулярным. В одной из его предыдущих книг, «Между играми», можно, например, прочитать: «Снег соскакивает с воротника, / словно большая кошка, / в луже на полу прихожей / ее глаза блестят… // а твои пушистые тапки / похожи на котят». Ощущение, будто поэт запутался в собственной метафоре, ищет глазами ее благополучного разрешения – и находит; удачность находки подчеркивает рифма, ну а сентиментальность, «плюшевость» всей описанной ситуации показывает, что все это не вполне всерьез. Таких стихов хватает и в «Радиостанции седьмой шлюз», Григорьев мастер подобных комбинаций:
Небесный мусоркрутится вокруг земли:пустые ступени ракет,умершие спутникии космические корабли,небесный мусоротмеряет наше время,медленно сжимает круги,чтобы однаждысгореть в атмосферебез следа…где он уже вовсе не мусора падающая звезда.
По сути, перед нами развернутый афоризм, со всеми эстетическими достоинствами и издержками этого жанра. Среди издержек – необходимость соблюдать тонкий баланс, чтобы легкость не превратилась в легковесность: Григорьеву это почти всегда удается. Но в «Радиостанции» есть и вещи совсем другого рода – например, «Зима 1941», длинное стихотворение о Блокаде. Оно коренится в привычной для Григорьева стихии: личные воспоминания и переживания запускают череду ассоциаций («В доме моего детства никогда не выбрасывают старый хлеб. / В доме, где я никогда не был / моя бабушка размачивает землю, перемешанную с углем – / сладка бадаевская вода»). Но чем суше речь, тем глубже дыхание этого текста; от игры не остается почти ничего – ровно столько, чтобы сравнение выглядело не кунштюком, а важной деталью в ассоциативной цепи:
Профессор консерваториибежит к зажигательной бомбе по жестяной крыше.Шипение зажигалки не войдет в партитуру,но останется фоном на старой пластинке.
Еще один текст долгого и глубокого дыхания – «В доме Айги». Григорьев обстоятельно перечисляет все предметы этого дома (и трудно не вспомнить тут «из какого сора») – и здесь вспоминаешь, что Айги вмещал в свои минималистичные стихи огромные пространства, а поводом для этого могли служить незначительные детали:
У другой стены —диван, над которым липкая лента для мух на гвозде,рядом еще несколько пустых гвоздей(некогда реализованных возможностей,а теперь снова ожидающих своего случая).
В сборнике четыре раздела, в последнем появляются постоянные персонажи – мудрая Алиса Яндекса и Уильям Берроуз (тут можно вспомнить, что прозу Григорьева сравнивали с текстами битников). Но интереснее прочих раздел «Кино о любви». О кинематографизме современной поэзии много сказано: два этих искусства, древнее и (относительно) молодое, постоянно обнаруживают сходства. В «Кино о любви» Григорьев называет штампы и расхожие сюжеты, знаменитых режиссеров, актеров и киногероев, дает синопсисы реальных («Броненосец „Потемкин”») и вымышленных фильмов – и все с той же афористичной легкостью противопоставляет условность кино его сближающей силе:
В цветном кино кетчуп вместо крови,в черно-белом течет шоколад,а если кино о любви,то ни кетчупа ни шоколада не надо:только два билета в конец залаи чтобы места рядом.
Сергей Круглов. Тысячелетие Битлз. М.: Стеклограф, 2019
Горький
Книга поэта и священника Сергея Круглова не столько путешествие по известным песням и джазовым композициям, сколько каталог ассоциаций, которые они вызывают. Она разделена на пять частей, «Битлз» занимают только первую – но мне, как битломану со стажем, хочется об этой первой части поговорить подробнее.
Название книги может означать, что второе тысячелетие от Р. Х. было определено «Битлз», а может и предсказывать их тысячелетний юбилей – что, в общем, равно констатации «эта музыка будет вечной». Одна трактовка другой не противоречит, и заглавное стихотворение можно читать в соответствии с любой из них. Круглов сталкивает здесь разные контексты – концерт, хеппенинг в дни Лета Любви, социальный месседж, благодаря которому в
