На этом самом вертолёте нас малыми партиями и эвакуировали из гор в долину — сначала «тяжёлых», потом тех, кто пострадал меньше, в том числе и меня. Оттуда автотранспортом до аэропорта. А там уже спецборт.
Удивительно, но, если не считать саднящей, похожей на начинающуюся ангину боли в горле и трахее — последствия усыпляющего газа, я была абсолютно цела. Разбитая садисткой губа не в счёт. И конечно, я пыталась задавать вопросы! Но никто, абсолютно никто, кроме медика, ещё там, в горах, со мной в разговор не вступал. Да и медик, приземистый мужчина средних лет в камуфляже, лишь опросил меня о самочувствии, о том, каким процедурам я подвергалась «на объекте» и коротко распорядившись помощнику:
— Один-тринадцать, в общую, — указал мне подбородком: — Идите за человеком, он отведёт вас к вашей группе, там ожидайте эвакуации. Если состояние ухудшится или почувствуете новые симптомы, сразу дайте знать!
И всё. Больше мне никто ничего не объяснял, не сообщал что случилось.
В моей палате в клинике был телевизор, но новости тоже молчали. Словно и не было никакой лаборатории, и никакого её захвата. Я даже не знала, где именно нахожусь, хотя бы в каком городе. Только видела высокий глухой забор и то ли лес, то ли огромный парк за окном.
Но больше всего я хотела знать, что с Игнатом! Где он? Как он?
Уверенность в том, что случившееся в лаборатории не обошлось без его личного участия крепла с каждым днём. Последние слова садистки о том, что если я не заговорю сама, то ко мне, влюблённой дуре, приведут кого-то, в присутствие кого я точно не стану молчать, бередили. Интуиция подсказывала — речь шла об Игнате. Ну а о ком ещё?! Так почему же он до сих пор не пришёл сюда? Неужели…
Думать об одиннадцатом крокодильем разе, с которым он не справился, было невыносимо. И тем мучительнее изо дня в день, за часом час ожидать хоть кого-то кто сможет дать ответы!
Через две недели изоляции мне снова провели полное медицинское обследование. Я, несмотря даже на сносное самочувствие, втайне жутко волновалась, что что-нибудь да найдут. Что в суматохе катастрофы из какой-нибудь лабораторной колбы вылетела какая-нибудь неведомая зараза, и, уж с моим-то везением, обязательно прицепилась именно ко мне…
Но спустя пару дней после обследования дверь моей палаты наконец отворилась, и в неё вошёл не человек в костюме биологической защиты, а самый обыкновенный гражданский мужчина, которого с больницей роднил разве что небрежно накинутый на плечи медицинский халат. Впрочем, бахилы на обычных уличных ботинках всё-таки выдавали в нём человека постороннего. А значит, конец карантину!
Я в тот момент сидела в изголовье койки и смотрела передачу по телеку, а при появлении мужчины отчего-то вдруг тревожно подобралась. Сердце пропустило пару ударов.
Человек кивнул вместо приветствия и, плотно прикрыв за собой дверь, подцепил стул у порога, поставил напротив меня. Неторопливо уселся, так же неторопливо извлёк из папки бумаги.
— Как ваше самочувствие, Зореслава Олеговна?
— Вы кто?
— Я, скажем так, лицо уполномоченное довести до вашего сведения некоторую важную информацию. Моё имя вам знать не положено, но для удобства можете называть меня Виктором.
Посмотрел строго, словно ожидая согласного кивка, и, так и не дождавшись, кивнул сам:
— Итак, согласно последнему обследованию, здоровье ваше в норме, и вы не представляете угрозы для окружающих. С чем вас и поздравляю. — Лизнув палец, вынул из пачки лист, отложил на тумбочку. — Вот заключение, можете ознакомиться.
Я скосила глаза на бумагу, но не шелохнулась.
— Теперь далее, — продолжил Виктор. — Я также уполномочен передать вам искренние соболезнования в том ужасе, который вам довелось пережить, а также поздравления в благополучном, лично для вас и для общества в целом, исходе и выразить надежду на то, что плохие воспоминания вскоре останутся в прошлом, и вы сумеете начать новую, неомрачённую страхами и опасениями за свою безопасность и здоровье жизнь. При этом прошу обратить самое пристальное внимание на то, что происшествие, в котором вам невольно довелось поучаствовать, является государственной тайной, разглашение которой карается наказанием в виде реального лишения свободы сроком от двух до пятнадцати лет, в зависимости от степени вреда, причинённого разглашением. Словом, никаких журналистов, мемуаров, и даже просто кухонных сплетен, думаю, это понятно. Вот, пожалуйста, — протянул мне подшивку бумаг, — внимательно ознакомьтесь и задайте, если есть, вопросы. Затем подпишите соглашение о неразглашении, оно размещено в конце документа.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Я взяла протянутые бумаги. Рука дрожала, и человек это конечно заметил, однако виду не подал, поднялся со стула и отошёл, давая мне время на чтение.
Буквы скакали по строчкам, не желая складываться в текст, мысли разбегались. Какое, к чёрту соглашение, они издеваются?!
Подняла глаза на мужчину. Он, перекатываясь с носков на пятки, с невозмутимым интересом разглядывал пейзаж за окном, так, словно я всего лишь очередная в длинном списке тех, кого он уже «известил» и кого только предстоит.
Почему именно он? Где те, кого я знаю? И даже если предположить, что с Игнатом что-то случилось — всё равно, почему не Мороз? Не Док? Не Коломоец, в конце концов? Неужели я не заслужила хоть сколько-нибудь персонального отношения?!
— Что-то не так? — полуобернулся «Виктор»
— Что произошло на самом деле? И что это вообще было за место?
— Этого вам знать не положено, Зореслава Олеговна. И даже очень удачно, что и не знаете — тем меньше соблазнов изливать душу подружкам, и проще держать язык за зубами. Не говоря уж о том, что вам несказанно повезло, что над вами не успели провести никаких манипуляций.
— Может, это потому, что я… шла у них по спецбазе?
Как могла выделила слово и только что бровями не пошевелила, чтобы усилить акцент. Надрывно гудело сердце, качая ставшую вдруг раскалённой и вязкой кровь. Душным волнением вспыхнули щёки. Смотрела человеку в глаза, ловя каждую тень его ответных эмоций… Но он лишь приподнял бровь, искренне удивляясь:
— Спецбаза? Это как?
Я растерялась. Если уж он, сотрудник конторы, действительно не в курсе тонкостей спецоперации — могу ли говорить об этом я?
— Что вы имеете в виду, Зореслава Олеговна? — повторил он с нажимом. — Вам есть что сообщить нам?
— Номер, — отводя глаза и отчаянно боясь, что он догадается о моей лжи, пискнула я. — У всех там были номера на запястье, вот здесь… А у меня нет. Я думала, это что-то значит? Что-то… особенное?
— Ах вот вы о чём. Да, отсутствие у вас номера зафиксировано в деле. Но на данном этапе у нас нет причин видеть в этом какой-то особенный смысл. Скорее человеческий фактор, сыгравший, между прочим, в вашу пользу — вам не придётся выводить тату. Что-то ещё? Зореслава Оле…
— Где Мороз? — выпалила я, перебивая. Понимала, насколько это глупо звучит, но что ещё могла, если фамилию-имя забыла едва ли не сразу после первой встречи.
— Кто? — не понял Виктор.
— Мороз! Ну такой, взрослый, с белыми седыми волосами и красным, словно изрытым лицом. Вы должны его знать, не может быть, чтобы не знали, у него высокий чин! Или хотя бы док! Ну уж его-то вы точно не забыли бы, он такой… Доктор Айболит, классический! Прямо как из мультика!
Виктор в два шага оказался возле стула и, крутнув его на ножке, оседлал. Лицо стало сосредоточенным и строгим.
— Давайте подробнее. Кто это? Фигуранты, которых вы встречали на объекте? Тогда почему вы не рассказали о них ранее, во время предыдущего опроса? Но в любом случае, тогда или сейчас, нужно больше подробностей, потому что среди задержанных и ликвидированных подобных лиц не найдено, и это может значить, что части преступников удалось скрыться. Может, какие-то дополнительные приметы? Имена? Чем конкретно эти лица занимались на объекте?
Я зажала виски руками. Голова трещала, при этом Виктор смотрел так въедливо, что становилось страшно.
