— Ты не простишь ее? — В шоке от услышанного Элли поперхнулась; она хрюкнула, попыталась сглотнуть вино, но оно уже проникло ей в нос и потекло из ноздрей.
— Но потом я начинаю надеяться, что мы сможем уговорить ее прийти к нам, и она увидит, что у нас все получается… Может, стоит пригласить ее на обед или на ужин, а, как ты считаешь? Я должна учиться готовить, Элейн. Готовить как следует. Алексу надо хорошо питаться.
— Я не вижу в этом необходимости, честно тебе скажу. Ведь можно покупать полуфабрикаты. Мороженные или охлажденные. Сейчас их такое разнообразие — выбирай что хочешь.
— Не хочу показаться неблагодарной, — продолжила свою мысль Наоми, — но Кейт готовит отвратительно.
— Да уж, нашей Кейт далеко до Фанни Крэдок, — согласилась Элли. — О, Наоми, только не говори мне, что ты не помнишь Фанни и Джонни[41].
Но Наоми откинулась на спину, прикрыла лицо рукой и подтвердила, что эти имена совершенно ни о чем ей не говорят.
— Поверить не могу, — недоверчиво покачала головой Элли. Затем она склонилась над полотенцем и не менее получаса посвятила реминисценциям. Она упомянула скифл[42], и альбом Нико «Девушка из Челси», лифчики от «Мейденформа»[43]; она вспомнила те давние деньки, когда члены Общества анонимных алкоголиков при встрече салютовали друг другу и когда истинными королями дорог были водители грузовиков.
Однако если Элли ставила себе целью напомнить Наоми, как долго та уже ходит по земле (а может, и заставить ее признать, что рубеж середины жизни уже пройден), то она напрасно старалась.
— Хватит повторять историю древних времен, — вот и все, что сказала Наоми. Она села, подтянув к себе колени и положив на них подбородок. — Лично я люблю жить сегодняшним днем.
— Просто жить другим днем тебе не хватает воображения.
— Это неправда. Неправда, — нахохлилась Наоми. Потом она спросила: — Так как ты думаешь, что будет с Кейт?
— О, Кейт постепенно совсем выживет из ума. Она наверняка скоро превратится в нелепую затворницу и заведет целую кучу кошек. Я говорила ей, что надо почаще выходить из дома, надо попытаться встретить мужчину, пока еще не слишком поздно, но она и слышать ничего не хочет. Она станет совсем как ее мать, а та, как ты помнишь, была совершенно ненормальной.
— Да нет, мне она казалась очень даже приятной. — Наоми напряглась, пытаясь извлечь из памяти доброе, обеспокоенное лицо Пэм.
— Ну, мы все хорошо знаем, что на твою память полагаться не стоит. Вернее, не на саму память, а на твою способность извлекать из нее информацию, потому что я уверена, что все это где-то там хранится, иначе и быть не может. Нет, боюсь, что Кейт чокнется, как и Пэм. У нее уже появились первые признаки. Как раз сегодня Джеральдин говорила мне — Кейт сегодня утром была у нее, — что ведет она себя очень странно. То смеется как гиена, то вдруг нахмурится тучей. Нестабильна, очень нестабильна.
— Мы в этом не виноваты. Я и Алекс. По крайней мере, не мы одни.
— Боже праведный, разумеется, нет. Она всегда была склонна к истерии. Только между нами, Наоми, проблема Кейт в том, что…
— Замолчи, — резко оборвала подругу Наоми.
Элли уже собиралась возмутиться — никто, никто не смел так разговаривать с Элейн Шарп! — но тут она заметила, что Наоми смотрит не на нее, а куда-то в сторону. Проследив за направлением ее взгляда, Элли увидела Алекса Гарви. Он стоял в проеме двери и смотрел прямо на них.
— Алекс. Ты сегодня рано. — Очаровательным жестом Наоми протянула к нему руки, как ребенок, который хочет, чтобы его подняли. — Как замечательно. Иди же, посиди с нами. А у нас Элли, как видишь. И она принесла нам чудесный подарок на новоселье.
— Элли, — кивнул, здороваясь, Алекс — небрежно, но не враждебно.
Элли удивилась, увидев, что он почти не изменился. Ей представлялось, что присутствие Наоми в его жизни повлияет на него, и, скорее всего, не лучшим образом. Но улыбка была все такой же: терпеливой, понимающей. И недели активного секса не превратили его в тень. Можно сказать, что он выглядел еще лучше, чем раньше: загорелый, мускулистый, спокойный.
— Я решила заглянуть, — сообщила она ему с важностью, — чтобы посмотреть, что за квартирку вы себе купили.
— Ну и как, одобряешь?
— Пока сойдет.
В один миг Алекс очутился возле Наоми и заключил ее в объятия.
— Да, не обращайте на меня внимания, — раздраженно пробормотала Элли. Чуть ли не в первый раз в жизни она почувствовала смущение (самую капельку) и не вполне понимала, как себя вести.
— Что ты, как можно. — Алекс по-приятельски уселся между женщинами и отхлебнул вина из бокала Элли.
— Угадай, — настаивала Наоми. — Ну же, Алекс, угадай, что подарила Элли.
— Даже не представляю.
— Кирпич для курицы, — сообщила она ему важно, со знанием дела. — Ты знаешь, что это такое, а, Алекс? Это кирпич, чтобы жарить курицу. Надо просто положить в него курицу и поставить в духовку. И готовить один час. На цифре «шесть».
Еще один рабочий день подошел к концу. Джон Горст испытывал огромное нежелание идти домой. Сама мысль об этом была ему так неприятна, что он не мог сдвинуться с места и так и сидел за столом, тупо перелистывая папку в обложке из буйволовой кожи до тех пор, пока где-то в половине седьмого не появилась уборщица Пэт. Она просунула голову в дверь и неодобрительно хмыкнула.
— Нельзя столько работать, можно надорваться, — предупредила она.
Джон убрал папку по делу Петтиферов в ящик стола, закрыл его на ключ и ответил Пэт в том смысле, что на данной стадии развития ситуации можно надеяться только на обсуждение пределов компенсации ущерба.
— Вечно вы скажете! — хихикнула Пэт и решительно закрыла дверь, предоставив Джону возможность собраться и наконец пойти домой.
Сцепив руки за головой, Джон откинулся на спинку стула, зевнул, с удовольствием потянулся — так, что рубашка выскочила из-за пояса брюк. Он мысленно подытожил проделанную за сегодня работу — ему поручили дело о скандальном, унизительном разводе Петтиферов. Поскольку на пустом белом пространстве потолка рассматривать было нечего, Джон вызвал в памяти образ Джин-Энн Петтифер. Он вспомнил, как она наклонялась к нему, сжимая край стола так, будто пыталась продавить столешницу насквозь. Это была худая женщина с прямыми волосами и самым неприятным лицом из всех когда-либо виденных Джоном (рот, подбородок, веки — все было слеплено наспех, небрежно, а диапазон доступных ее лицу выражений был узок до крайности). Три недели назад она проинструктировала его следующим образом: «Я хочу, чтобы после развода ему не осталось ни гроша. Разорите ублюдка. Пусть дворником идет работать». Выпалив это, она уселась — а точнее, развалилась — в кресло и, глядя не на Джона, а в окно за его правым плечом, с возмутительным высокомерием принялась перечислять все недостатки Грэма Петтифера, все его упущения и огрехи, начиная с жалкой неспособности починить розетку или подвесить полку и заканчивая небольшой, но непростительной оплошностью в сексуальных отношениях.
