На протяжении этого долгого и в основном не имеющего никакого отношения к делу отчета Джон брал время от времени ручку, делал бесцельные записи в блокноте и все больше проникался сочувствием к злополучному Грэму, который приобретал в его воображении образ безвинного страдальца. Однако позднее Петтифер разочаровал Джона: через своих адвокатов «Ломакс, Ллойд и Мандэй» он ответил отрицаниями, обвинениями и мстительными встречными исками (несомненно, в офисе Майка Мандэя на другом конце города был исторгнут аналогичный поток поношений).
Почему люди были такими скупыми и подлыми? Ответ его Грэма Петтифера — того, кто прожил короткую, но славную жизнь бабочки-однодневки в воображении Джона, — был бы более благородным или более парадоксальным. Например, он бы непременно отказался от права собственности на каждый кирпич и каждую доску, находившуюся в совместном владении. Возможно, он пошел бы дальше: он отдал бы бывшей жене не только стереосистему, но и коллекцию своих любимых записей; он отдал бы ей не только обеденный сервиз, но и двенадцать серебряных крестильных ложек, принадлежавших его матери. Он бросил бы ей на колени ключи от автомобиля, сложил бы в сумку смену белья и уехал бы из города на автобусе, чтобы начать жизнь сначала. Но, как ни печально, настоящий Грэм Петтифер не мог похвастаться подобной отвагой и решительностью.
Конечно, современное семейное право вынуждало разводиться недостойным образом, оно стравливало бывших супругов, заставляя их обливать друг друга грязью. Но в обществе уже назревала потребность в более дешевой, быстрой процедуре развода — согласительной, без определения виновной стороны. В связи с этим Джон задумался, что мог бы сделать беспристрастный, добросовестный мировой посредник, выдвинутый из рядов среднего класса, чтобы примирить Джин-Энн и Грэма. Пожалуй, любой судья предпочел бы быть арбитром между двумя злобными пит-бультерьерами.
В приемной послышалось пение Пэт — что-то угрожающее вроде «тра-ля-ля», сигнализирующее о том, что она вот-вот снова появится в офисе Джона (она, в отличие от некоторых, не собиралась торчать здесь целую вечность).
Адвокатская контора «Горст и Мерридью» находилась в центральной части города; стеклянная передняя дверь выходила прямо на узкий тротуар. Партнеры расположились в здании, ранее занятом магазинами, но вертикальные жалюзи на окнах свидетельствовали о должной конфиденциальности, а табличка при входе обещала квалифицированные юридические консультации частным и юридическим лицам, она хвасталась опытом ведения трудовых, жилищных и хозяйственных споров, бракоразводных процессов, подачи исков о возмещении ущерба вследствие получения травмы, а также ввода в наследство и утверждения завещаний. Джосс Мерридью, более яркая половина совместного предприятия Горста и Мерридью, занимал помещение на втором этаже, откуда мог гордо взирать на свой «понтиак-файэрберд», заведенный им вместо семьи. Ну а из кабинета Джона Горста, расположенного на первом этаже, можно было легко добраться до заднего выхода и автомобильной стоянки.
Наконец, угроза неминуемого вторжения Пэт (Джон услышал, как звякнуло ведро под дверью, как прошуршал по полу мешок с мусором) заставила его поспешно покинуть офис. Бетон на стоянке разрушался; местами уже виднелась подушка из щебенки, уложенная в его основании. Сорняки разъедали кирпич ограды. В углу стояла непонятно как сюда попавшая тележка из супермаркета. Джон сказал себе, что скоро им придется задуматься о ремонте заднего двора, и тут же забыл об этом.
Он опустился на водительское сиденье «ровера», посидел с открытой дверцей, ожидая, пока нагреется двигатель и остынет салон. Сегодня весь день его томила какая-то скука, какая-то вялость духа. Он решил, что это, должно быть, из-за погоды. Город, накрытый горячим воздухом, как тяжелой крышкой, изнемогал от духоты. Когда Пэт, провожая Джона из офиса, пожелала ему доброго вечера, он едва смог взмахнуть рукой в ответ.
Вымощенный булыжником проезд — аллея между конторой «Горст и Мерридью» и соседним магазинчиком — сегодня казался уже, чем когда-либо. Справа и слева, в дюйме от полированных бортов автомобиля, нависали стены. Не было никакой возможности выехать на дорогу под нужным углом — или увидеть приближающиеся машины до тех пор, пока капот «ровера» не оказывался прямо посреди них. Маневр был не только неудобен, но и опасен, и Джон был утомлен уже в самом начале пути домой. Думать же о том, что ему предстоит совершать такие поездки до самой отставки, было просто невыносимо. Настроение Джона ничуть не улучшалось оттого, что на него кричали, ему гудели, давили его своими автомобилями агрессивные водители (ему послышалось, или действительно кто-то назвал его «старым пердуном»?).
Он уже выезжал из города, когда вспомнил, что сегодня вечером они принимают у себя две семейные пары: Пичи и Хью-Джонсов. Вполне вероятно, что этим и объяснялась сегодняшняя подавленность духа: так его сознание отгораживалось от удручающей реальности. Джеральдин обещала им барбекю при условии, что не помешает погода. А небо, хоть и затянутое дымкой, не сможет породить ни одного стоящего облака, и значит, нельзя было надеяться на то, что дождь отменит пикник.
Джон не любил барбекю. Мясо, снятое с решетки, слишком часто оставалось сырым внутри и обугливалось снаружи — оно было канцерогенным и ничуть не аппетитным. Но не это было главной причиной его нелюбви к пикникам. Не испытывал он особой ненависти и к своей обязанности проявлять чудеса мастерства обжаривания мяса над горячими углями. Нет, в мероприятиях подобного рода для Джона самым отвратительным был сине-белый мясницкий фартук, который Джеральдин непременно надевала на него, и поварской колпак, которым она его короновала.
Взглянув на часы, он увидел, что время приближалось к семи. Если он не будет жать на газ, супруги Пичи — Тим и Джессика, а также Хью-Джонсы — Оуэн и Вэл, прибудут в Копперфилдс раньше него. В теплом, пахнущем хлоркой воздухе они рассядутся вокруг бассейна, с аперитивами в руках, и голоса их будут становиться все громче, а смех — все продолжительнее.
Почему же природа этого графства не могла доставить ему истинного, постоянного удовольствия? Почему Суррей не был близок ему? Вроде здешние деревья были настоящими деревьями со старыми, сморщенными стволами под пышными кронами. И трава была зеленой и сочной. В живых изгородях, недавно подстриженных, мелькали цветы иван-чая, зверобоя, наперстянки, ежевики… По весне лесные поляны были усыпаны колокольчиками и розовым портулаком; непонятно было, как лес заманивает солнечный свет под свои величественные своды.
