Читаем без скачивания Гибель вермахта - Олег Пленков

17 июля 1944 г. 57 тысяч немецких пехотинцев, плененных под Минском, прогнали по улицам Москвы.

Завоеванная территория не составляла главного достижения советской армии — главным было уничтожение группы армий «Центр»: из 38 немецких дивизий 28 были разбиты. Примерно 400 тысяч солдат было убито, ранено или пропало без вести. Из 47 генералов (командиров корпусов и дивизий) 10 погибло, 21 попал в плен{618}.

Германия на пороге катастрофы

«Я в своей жизни никогда не опускал рук, я из тех людей, которые достигают в жизни всего, начав с нуля. Так что сложившаяся теперь ситуация ничего нового для меня не представляет. Когда-то давно лично мне было куда хуже. Я говорю вам это для того, чтобы вы поняли, почему я стремлюсь к своей цели с таким фанатизмом, почему меня уже ничто не остановит. Неважно, сколь тяжелы будут выпавшие на мою долю невзгоды, пусть даже они и подорвут мое здоровье, но на мое решение продолжать борьбу это уже никак не повлияет».

После покушения 20 июля 1944 г. Гитлер сказал: «Теперь я понял, что Сталин, убрав Тухачевского, сделал правильный шаг»{620}. Несмотря на это, Гитлер, в целом, пощадил армейское руководство, хотя многие высшие офицеры знали о планах путча, Сталин же искоренил огромную часть офицерского корпуса за мнимый заговор. По делу о покушении на Гитлера было казнено около 200 офицеров. Слабость и оппортунизм руководства вермахта в момент покушения наиболее последовательно выразились в личностях генералов Фридриха Фромма и Ганса фон Клюге — их колебания соответствовали тому раздвоению, которое нельзя было преодолеть с помощью прежних норм поведения и мышления, а только личной храбростью и мужеством. Фромм, как известно, приказал расстрелять во дворе военного министерства своих сообщников по заговору ради спасения собственной жизни (его все равно расстреляли). Клюге же застрелился в железнодорожном вагоне на пути из Парижа в Мец, не забыв засвидетельствовать в письме Гитлеру свое восхищение его деяниями. Это письмо доказывало, что до самого последнего момента Гитлер не утратил доверия со стороны своих приближенных. В письме один из самых способных и независимых в суждениях немецких военачальников, генерал-фельдмаршал фон Клюге написал: «Мой фюрер, я всегда восхищался Вашим величием и Вашим поведением в этой битве гигантов, Вашей железной волей в процессе утверждения идеалов национал-социализма. Если же судьба и злой рок оказались сильнее Вашей воли и Вашего гения, то это не в воле человека, а в руках всевышнего. Вы боролись честно и достойно, со временем история это докажет. Докажите же еще раз Ваше величие и прекратите бессмысленную войну. Я же ухожу от Вас, мой фюрер, в полном сознании выполненного долга и чувствую большую близость к Вам, более значительную, чем Вы, как мне представляется, думаете. Хайль, майн фюрер!»{621} Не менее высокую оценку Гитлеру давал и другой весьма независимый в суждениях (правда, политически наивный) офицер — генерал Йодль, который 7 ноября 1943 г., выступая на собрании гауляйтеров в Мюнхене, сказал: «Мои главные надежды на будущее основаны на том факте, что во главе Германии стоит человек, который всей своей жизнью, стремлениями и страданиями предназначен быть вождем нашего народа и вести его к блестящему будущему. Я должен сказать, что Гитлер является душой не только нашей политической системы; он привел нас ко всем нашим военным успехам; он силой своей непреклонной воли обеспечил взаимодействие всех вооруженных сил Германии, разработал стратегические и организационные решения, обеспечил армию всем необходимым. Единство политического и военного руководства, столь необходимое нам сейчас, воплотилось в нем с силой, невиданной со времен Фридриха Великого»{622}.

Эта политическая близорукость и личная слабость многих офицеров привела в ходе войны к растущей потере влияния военных инстанций и в оперативной, и в государственной сферах — в отличие от Первой мировой войны, в ходе которой офицеры постоянно наращивали свое влияние, а кайзер все более отходил на второй план и в конце концов, утеряв всякий контроль над развитием событий, стал чисто репрезентативной фигурой. С Гитлером все было наоборот… Причины такого отличия не только в свойствах натуры фюрера и структурах его господства — провал заговора 20 июля проиллюстрировал особую грань немецкого характера — глубоко укорененное нежелание действовать против установлений власти. Но этот недостаток немецкого характера (если это недостаток) в последующие дни обернулся для нацистского режима добродетелью, поскольку как только из Растенбурга возобновился поток приказов, все сразу встало на свои места. После неудачного взрыва каких-либо осмысленных действий заговорщиков не было; зато униженных признаний — сколько угодно. Нельзя найти лучшего доказательства дисциплины, царившей в немецкой армии, или эффективности нацистской партийной машины.

Действенность геббельсовской пропаганды особенно усилилась после покушения 20 июля 1944 г.: большинство немцев продолжало верить фюреру, надеясь на «чудо-оружие», на героизм солдат. Результат нацистской пропаганды хорошо виден на примере письма одной немецкой женщины мужу, в лагерь военнопленных во Франции: «У меня такая вера в наше предназначение, что ее уже ничто не сможет поколебать. Она основывается на всей нашей истории, на нашем славном прошлом, как говорит доктор Геббельс. Это совершенно невероятно, чтобы история повернула вспять. Возможно, сейчас мы достигли самой крайней черты, но мы имеем решительных людей. Вся нация готова к маршу. Оружие в наших руках. Мы располагаем секретным оружием, которое будет использовано в надлежащий момент. Но важнее всего то, что нами руководит наш фюрер, за которым мы готовы следовать хоть с закрытыми глазами. Держись из всех сил, не позволяй, чтобы тебя свалили с ног»{623}.

После краха заговора военные с головой погрузились в насущные дела, несмотря на то, что немецкие общественные реакции на офицеров и аристократию были самыми негативными — некоторые генералы выходили на улицу только в плащах, прикрывая погоны. И аристократия поспешила выразить свою лояльность: после покушения на Гитлера в «Немецкой дворянской газете» была напечатана редакционная статья генерала в отставке фон Метцша (von Metzsch), в которой утверждалось, что покушение только укрепило волю немецкого народа к продолжению борьбы{624}. Эта демонстрация лояльности, впрочем, не помогла, и в конце 1944 г. газету закрыли «из-за нехватки бумаги и необходимости экономии рабочей силы», как было указано в последнем номере. Удивительно, однако, другое: практически до конца войны газета все же выходила, существовало и дворянское общество, титулы, что как-то не вяжется с «социалистическим» характером режима и его тоталитарными претензиями. В последние месяцы существования газета печатала, помимо обычных некрологов, фотографии аристократов, павших преимущественно на Восточном фронте — огромное количество молодых, почти мальчишеских лиц даже сейчас производят гнетущее впечатление. Такое же, как при виде фотографий погибших советских, английских, американских или других солдат.

После покушения 20 июля начальником Генштаба был назначен генерал-полковник Гейнц Гудериан. Получив назначение, Гудериан пришел в здание, предназначенное для ОКХ в Растенбурге, и увидел, что положение в центре военной администрации вермахта вопиюще противоречит прусским представлениям о порядке: «Я нашел здание совершенно пустым. Меня никто не встретил. Заглянув в разные комнаты, я наконец натолкнулся на спящего рядового по имени Риль. Я послал этого молодца, чтобы он нашел мне офицера… Затем я попытался связаться по телефону с группами армий, чтобы выяснить обстановку на фронте. В кабинете начальника штаба стояли три телефона, но не было способа узнать, какой цели служит каждый. Я поднял трубку ближайшего. Ответила женщина. Когда я назвал себя, она взвизгнула и бросила трубку…»{625} Гудериан перенес штаб-квартиру ОКХ из Цоссена в Восточную Пруссию, привлек новые кадры, использовал резервы, которые Шернер собрал для него на Восточном фронте, и приступил к закрытию бреши в центре. В тот момент, когда казалось, что Восточный фронт на грани краха, советское наступление замедлилось — Красная армия исчерпала свой порыв{626}. Это произошло не только вследствие долгого наступления и растянутости коммуникаций, но и по той причине, что вермахт отнюдь еще не был сломлен: надо иметь в виду, что еще в августе 1944 г. выпуск вооружений в Третьем Рейхе достиг рекордной цифры — было произведено 869 танков и 744 самоходных орудия, достаточных для оснащения 10 новых танковых дивизий. Гитлер упорно настаивал на том, что каждую утраченную дивизию необходимо заменять новой. Ему важно было количество дивизий, а не их сила и качество. В сентябре 1944 г. из произведенных в Германии 26 000 пулеметов и 2900 минометов лишь 1527 и 303 единицы соответственно были направлены в подразделения, сражавшиеся на передовой — большая часть оружия ушла на новые формирования. Новые дивизии без всякого боевого опыта отправляли на фронт, а опытные подразделения истекали кровью, не имея ни подкрепления, ни нового оружия{627}.