говорить, правда, с трудом, и хрипя так, будто у нее ангина.
К ней все так же были подключены всякие приборы, датчики, капельницы и еще Бог знает, что.
Но она была живая! Уже хорошо!
Почему у нее на пальце обнаружилось кольцо? Красивое, конечно, но наличие украшения вызвало нешуточную тревогу и сомнения в реальности происходящего. Как-то она не помнила, чтобы кто-то делал ей предложение руки и сердца, или чтобы она замуж успела выйти. Такого в ее памяти точно не было.
А еще здесь снова не было Ильи, и даже Кости. Так что, вопросов становилось много, сомнения в реальности происходящего увеличивались слишком быстро.
– Ты проснулась! – Таня сидела напротив, на стуле, и внимательно наблюдала за Мариной, сидела, видимо, долго, начала разминать плечи и шею. – Я уж думала… снова уснешь.
– Г-де И-илья? – у нее вышел невразумительный хрип, но Таня ее поняла и улыбнулась сквозь слезы.
– Он дома пока что, но Костя с ним приедет часа через два, не волнуйся!
– Почему не сейчас?
– Костя не хотел давать ему ложной надежды и решил дождаться утра.
Ложной надежды? Да кто он такой, чтобы не пускать ее сына к ней в больницу?! У нее, видимо, участился пульс, и этот поганый прибор явно продемонстрировал ее состояние.
Таня понятливо кивнула и аккуратно сжала Маринину ладонь, призывая успокоиться.
– Ты не приходила в себя больше двух месяцев. Костя был единственным, кто мог удержать Илюшку от безумства, и он решил обезопасить вашего сына от боли, если ты вдруг снова уснешь.
– То есть… «усну» на длительный срок?
– Да, я не стала говорить никому, кроме него. Мы хотели убедиться, что ты окончательно пришла в себя!
Марина была ошарашена. Просто в шоке!
Больше двух месяцев?!
Господи, что здесь творилось, пока она была в коме?!
Как Илья это время пережил?! Если Таня говорит, что Костя… значит, он был все это время рядом с сыном, не давал ему отчаяться? Верил? Ждал?
Немыслимо!
А компания? Ее сотрудники? Разецкий?
Что вообще произошло?!
– Расскажи мне, что тут творилось, и что со мной случилось?!
По Тане было видно, что ей не особо хотелось что-то рассказывать. Может, Марина и была пока слаба настолько, что руку самостоятельно поднять не могла, но навыки давления на людей не потеряла, и даже, лежа на больничной койке, могла смотреть на кого угодно свысока, давя своим авторитетом.
Так что подруга со вздохом сдалась и начала рассказывать все, абсолютно все…
****
Она была в замешательстве. Чувства все смешались, не было какого-то определённого понимания вещей и ощущений.
Марина была в прострации, в ступоре. Когнитивный диссонанс. Или коллапс. Можно подумать, ей не сердце пересадили, а мозги. Вскрыли черепную коробку, засунули туда скальпель и перемешали, будто ложкой кашу. Вот так она ощущала себя.
Когда Таня сказала про пересадку, она не поверила. Просто не поверила, что кто-то посмел принять это решение за нее. Хотя, почему кто-то? Она прекрасно знала, кто это организовал, и кто дал добро.
Сава… его она с какой-то стороны могла понять и простить. Просто потому, что он знал ее, как облупленную: все ее сомнения, страхи, неуверенность. Он действовал не столько в ее интересах, сколько в своих. Для него Марина была в первую очередь деловым партнером, и только после, являлась другом, готовым терпеть его характер, закидоны и откровенный деспотизм. Одна из немногих, кто мирился со всеми его чертами, просто потому, что за долгие годы привязалась настолько, что могла без слов понимать его мотивы.
Но вот Костя…
Тут она терялась в своих ощущениях и чувствах. Начинала паниковать от того, что абсолютно не понимала его поступков, его отношения.
Да, Костя был отцом. Таким отцом, которого она всегда хотела для своего сына. В этом он был прекрасен!
Но все это не перекрывало той злой ярости, которую она оказалась способна испытать к нему за то, что он решил за нее. Все решил! И с пересадкой! И с замужеством!
Глупый и опрометчивый шаг с его стороны! Чем бы он ни руководствовался, какой бы «любовью» не страдал, она не давала ему такого права – решать за нее.
Это была ее жизнь! Ее, и только! Она не хотела рисковать, и он знал об этом. Знал! Она ведь доверилась ему, рассказала все. Но он решил, что имеет право распоряжаться ее жизнью.
Чертов самоуверенный дурак!
Если он думал, что после одного страстного недосекса, она сразу растает и станет другой, будет делать все, что он ей скажет только потому, что он хорош в постели… Хр*н ему, а не сладкую жизнь!
Не ему решать!
Никто не будет за нее решать!
У нее не находилось слов. Бешеное чувство растоптанности. И почему-то саднило в груди, чужое сердце бешено колотилось, и она не могла сделать вдох.
Ей казалось, что он ее предал. Снова.
Хотя, как он мог ее предать, если она так его и не любила? Выходит, что все-таки что-то было? Потому что, от этой боли в груди ее разрывало, из горла рвался хриплый крик, и жгло глаза злыми обиженными слезами. И хотелось швырнуть со всей силы стойкой от капельницы. Жаль, сил на такие радикальные протесты не было.
Она не могла понять саму себя.
Злилась на него, бесновалась, а кольцо все равно не снимала. Пялилась на него как-то совсем по девчачьи, глупо улыбалась и при этом злилась, но не снимала.
То, что Таня говорила, какие выразительные взгляды кидала на нее и на это кольцо, то, что Марина читала между строк,– это пугало. Теплом отзывалось в груди, сбивало дыхание, и хотелось снова растянуть губы в глупейшей улыбке. Но пугало сильней. До нервной дрожи и холодных потных ладошек. Сама себе противоречила, не верила, пока не увидела его в дверях палаты. И его взгляд, полный такой невообразимой дикой отчаянной надежды. И когда они взглядами пересеклись, ее, как током шибануло от того, что у него в глазах плескалось: бешеная, почти безумная радость, чистое, ничем не замутненное счастье, и только там, в глубине серых омутов, она разглядела спрятанную любовь.
Вот в тот миг она ему поверила, хоть это никак не умерило ее злости и ярости, бессильной обиды. Не служило оправданием для нее.
Но все эти мысли ушли на задний план.
К ней, быстрыми шагами, шел неуверенный Илья.
Он боялся. Марина видела, как его трясет, и как ему хочется бежать к ней. Но он именно шел быстро, контролировал свои действия. Глаза были на
