мокром месте, влажно мерцали слезами, и губы дрожали, и бледный весь, под стать ей самой.
Илья остановился в шаге от нее. Буквально застыл, будто на стеклянную стену натолкнулся, и смотрел на нее испуганным потерянным взглядом. Марина протянула к нему руку ладонью вверх, призывая взять ее за руку и убедиться, что она, его мама, проснулась.
А он стоял, глотал слезы и громко дышал, грудная клетка яростно вздымалась, и ей подумалось, что его может разорвать от эмоций.
Стоял и смотрел на нее, и не мог сделать последнего шага ей навстречу.
Марина сама уже была на пределе, ходила «по краю» истерики и дикой паники. Не знала, что сказать и как, чтобы ее ребенок пришел в себя. Перевела растерянный взгляд на Костю, он же наблюдал за ними, стоя возле стены, скрестив руки под грудью. Цепким взглядом смотрел и подмечал, казалось, каждый ее вздох, каждое движение. Будто, как и Илья, не мог поверить, что она больше не спит и пока снова не собирается.
– Иди ко мне, Илюш, – хрипло, скорей прокаркала, чем проговорила. Ком в горле не могла сглотнуть, давил на нее, мешая говорить нормально, и слезы из глаз уже стекали, ручейками по щекам, капая на больничную сорочку.
Илья смотрел на ее руку, нашпигованную иголками, катетерами, трубками с растворами лекарств, и боялся прикоснуться.
– Давай, парень, обнимай ее уже, нечего очередь задерживать! – шутливо заметил Костя, подходя к сыну со спины и мягко подталкивая его к ней. – Не бойся, ты не сделаешь маме больно, малыш!
Как он это понял, для нее было загадкой. Но понял же. И Илья на отца посмотрел, требуя взглядом подтверждения, тот кивнул, и только тогда сын крепко схватился за ее ладонь.
Марина, почувствовав это сильное, уже такое мужское прикосновение к своим пальцам, ответно стиснула его и дернула к себе, практически наполовину повалила сына на себя и, наконец, обняла что есть мочи. Вдохнула такой родной и дорогой запах, почувствовала под руками тонкие плечи.
– Я здесь, Илюш! Я здесь! – она начала легонько раскачиваться вместе с ним, гладила его ладонью по спине и что-то шептала, ощущая, как он весь дрожит в ее руках, беззвучно плачет. – Все хорошо, теперь все точно будет хорошо!
– Я так боялся, что ты больше не проснешься, мам! Я так боялся, что тебя обидел, и ты решила, что я тебя не люблю! – сын глотал слова, снова говорил, прерывался, чтобы сделать вздох, перевести дыхание, и снова заходился в рыданиях, что рвали ее новое сердце на куски, на кровоточащие лоскуты.
– Ты что?! Ты что?! Я знаю, что ты меня любишь! И я никогда не обижалась, сынок. Никогда!
Он поднял на нее виноватые слезящиеся глаза и посмотрел, казалось, в саму душу, разглядел ее всю насквозь.
– Не пугай меня так больше, пожалуйста, мама! – завыл мальчик и начал раскачиваться. – Не надо, мама, не надо!
Кажется, у Ильи началась истерика, самая настоящая. А может и нервный срыв. На крики в палату прибежала медсестра, оценила обстановку и убежала обратно, чтобы через две минуты вернуться со шприцом, полным какого-то раствора. Тихо подошла к Илье и быстро сделала укол.
Маришка аж поперхнулась, когда это все увидела. Но Костя был убийственно спокойным, а значит, она могла не переживать. В чем была уверена на все двести процентов, так это в том, что этот рыжий самоуверенный мужик в лепешку расшибётся для благополучия и спокойствия своего… их сына.
***
До последнего не верил, что Марина пришла в себя. Даже когда вошел в палату и увидел ее своими глазами, все равно не верил. Было ощущение нереальности происходящего, думал, что это его очередной сон, но он настолько соскучился по ней, что все стало выглядеть почти настоящим.
А потом натолкнулся на Маришкин взгляд, и его всего с ног до головы тряхнуло, как шокером кто-то ударил, не жалея энергии.
Это была его Марина: вся бледная, как смерть, видно было, что ей руку тяжело вытянутой долго держать, но молчала, помощи не просила, – гордая. Не сломать ее, не раздавить. Никому и ничему не позволит сделать этого с собой. А вот сама, свою жизнь и здоровье подорвать – это да, пожалуйста. Может, знает, практикует.
У самого глаза на мокром месте были, и руки тряслись так, что пришлось их к груди прижать, встать в непринужденную позу и не показывать, как его тряхнуло от встречи «матери и ребенка». Колотило страшно. Пульс в ушах стучал, кровь по венам со скоростью света бежала, и остановиться не могла.
Живая! Прежняя!
И, пусть ему придется еще многое ей сказать и услышать от нее, даже что-то сломать в ее мозгах, но он был так безумно рад, что вот-вот мог хлопнуться в обморок, ноги подводили, слабость накатила с опустошением.
Радостные волны накатывали одна за другой, смывали все эмоции прошедших месяцев, оставляли только пустоту. И эту пустоту он хотел бы заполнить только чем-то светлым и радостным, теплым, нежным, страстным.
Но глухая боль за грудиной шептала и напоминала, что это ОН виноват. Он. Из его прошлого «привет». На нем будут «висеть» боль его сына, практически смерть жены, травмы Васи, тревога Любаши и всех остальных, кого он уже давно стал считать своей семьей. Все на нем. И об этом придется рассказать Марине.
Кто бы знал, как ему не хочется делать этого, признаваться в своей несостоятельности, как отца и защитника семьи.
Но плевать он хотел на свою гордость, давно перемолол ее через мясорубку. Ни один мужик не пойдет за помощью к другому, не признает свою несостоятельность перед женщиной.
Только начинать новую жизнь и новые отношения со лжи и вранья – это не то, что нужно ему… им.
Надо засунуть свою гордость в задницу? Засунет!
Надо все честно рассказать и выдержать ее яростный гнев, что плещется в ее глазах. Переживет и пропустит мимо ушей, чтобы ее ядовитые слова не покорежили то, что от его нутра осталось за эти месяцы.
***
Костя спокойно отнес Илью в соседнюю палату, сказал, что там за ним присмотрят, а им надо поговорить.
Просто «надо поговорить».
С каких пор он вот так открыто… она не знала, какое слово подобрать, чтобы правильно охарактеризовать Костино отношение к ней. Но в каждом его слове теперь видела двойное, если не тройное дно.
Чувствовала себя свихнувшейся неврастеничкой.
– За палатой наблюдает охрана, – Костя подошел к Марине, как полноправный хозяин, сел на стул возле кровати и, не скрываясь, начал ее
