немалую осведомлённость девушка.
И когда успела прослышать! Неужели при дворе обо мне говорят? Тогда все должно сложиться хорошо и можно ожидать хороших наград.
— Александр Лукич Норов, — отвечал я таким тоном, как взрослые люди разговаривают с детками, что только-только научились говорить.
Так и распирало попросить: «А покажи пальчиками, сколько тебе годиков!» Но чем-то она заставила меня собраться и не относиться к себе с предубеждением, что девочка — всего лишь одна из шутих императрицы. Глаза у девушки были мудрыми и с хитрецой.
— А я Дуня…
— Весьма приятное знакомство. И лестно, сударыня, правду сказать, несколько удивлён, что слухи обо мне дошли так далеко, — проговорил я с вежливой полуулыбкой, пытаясь разглядеть, шутит ли она или говорит всерьёз.
— А ты не думай, что если я маленькая, то и уши у меня короче. При дворе кто хочет выжить, тот слухами живёт, а уши аки у зайца имает, — ответила она бойко. — Такой… пригоженький красавец может и остаться при дворе. Зазнобу найти сможешь. А ты сладишь? Выживешь тут? Умеешь выживать?
И смотрит так хитро, но и вполне серьёзно. У меня даже легкий холодок по спине пробежал. Выжить при дворе? Не хотелось бы воевать в этой локации.
— Умею, — все же подтвердил я. — Только вот не всё, что умею, годится для придворных балов и интриг.
— А и не надо тебе туда. Тебе бы в полк или в море. А лучше в спальню к Анне Иоанновне, — неожиданно добавила она и, заметив моё изумление, опять звонко рассмеялась. — Шучу, шучу. Там и без тебя… В спальне государыня почивать привыкшая, а не это творить…
Авдотья сказала, по сути, крамолу — и теперь явно ждала моей реакции.
— Коли ты, дорогая знакомица, не хочешь ссоры со мной, то не говори более дурного про государыню! Нет желания забижать такую милую девицу, но придется, — сказал я то, что должно, а после поспешил вовсе тему разговора перевести. — А ещё я и фрегат вражеский взорвал, а русскому кораблю не позволил сдаться.
— Экий ты молодец-удалец! Одним взмахом семерых убивахом! — рассмеялась девушка.
Я огляделся вокруг и увидел немалое количество разнообразных людей, стоящих чуть в стороне. Собрала же императрица у себя всяко-разных — в душе прекрасных, а снаружи… Но так ведь главное же — душа, если она есть. Но никто к нам с карлицей ближе не подходил, словно все боялись.
Интересно. Может, я разговариваю с предводительницей этого сообщества особенных людей?
— А как звать-то тебя, девица-красавица? Не приличествует к тебе обращаться, как к Дуне, — решил я, наконец, узнать имя собеседницы, были подозрения о том, с кем я разговариваю.
— А я Авдотья Ивановна. Да ведь и не Авдотья, коли по чести. Да и не Ивановна… Но все едино, зови, как назвалась. Буженинова я! К вашим услугам, сударь! — сказала девушка и так смешно поклонилась, что я не выдержал и засмеялся.
До меня не сразу дошло, что, может, она мне весьма и весьма знакома. По тем историческим знаниям, что все еще оставались у меня в голове.
— Буженину, выходит, любишь? — спросил я.
— Приходится! Я всё люблю то, что любит матушка! — как-то не сильно весело ответила Прасковья.
И тут я вспомнил. Это же эта девушка и должна была выйти замуж за шута императрицы князя Голицына. Роман «Ледяной дом» я читал, там об этом безобразии в красках написано. И теперь понял, с кем именно разговариваю. С любимой шутихой Анны Иоанновны.
Можно сколько угодно говорить о том, что шуты — чуть ли не бездушные, жестокие сухие существа, и что ума у них палата. Вот только у шута может быть больше власти и возможности влиять на правителя, чем у самого умного и разумного чиновника. Вспомнить того же шута Шико, что верховодил французским королем Генрихом III.
Уж по-любому паяц при дворе, да просто ради того, чтобы выжить, должен знать и характер правительницы, и её привычки, когда она может быть доброй, а что её разозлит обязательно. И тогда можно подать абсолютно любую информацию под определённым соусом, чем и повлиять на мнение государыни.
— А что, Авдотья Буженинова, будем дружить с тобой? — скорее, в шутливой форме спросил я.
— Ты всё же шустрый! Ко мне в друзья князья просятся, кваском заманивают… Но и отчего же мне не подружиться с пригожим отроком, так, еще не ставшим генералом? Но больно хорош ты ликом и статями… Буду другом, — сказала Прасковья [о князе с квасом — отсылка к князю Голицыну, бывшему шутом и квасником у Анны Иоанновны].
— Так, а если друзья мы с тобой, так подскажи, как правильно вести себя с императрицей, что говорить, а чего, может, не следует! — поспешил я воспользоваться новым знакомством.
— Всем вам, пригожим, лишь одно от калмычки Бужениновой потребно, все на честь девичью посягаете…
Я выпучил глаза, удивляясь словам калмычки-карлицы. Правильно же я расценил, что она намекает на близость?
— Ха-ха-ха! — заливисто рассмеялась Буженинова. — Коли ты о том, что я про симпатию со мной молвлю, так и не против же. Только нужно благословение матушки взять да в храме обвенчаться. А уж после…
Мне было сложно скрыть свои опасения. Врага в бою я не боялся, но теперь понимал — из каждой шутки может родиться не то что правда., а и судьба. И такое вот желание любимой шутихи императрицы было воплощено в реальности, история знает это. Прасковья захотела замуж — получила в женихи себе князя Голицына, шута, униженного аристократа.
Чтобы и меня вот так вот, не спросив, сосватали и превратили в штатного циркача? Нет, я буду драться, но этого не допущу. Пусть погибну, но с честью.
— Токмо не проси ничего сам, а если что предложит матушка, то покажи ей, родимой, что лепшей милости и выдумать неможно, — объясняла мне прописные истины карлица Буженинова.
Я не стал перебивать девушку. Говорит — и хорошо, что это мне как раз-таки всё понятно. В голове всплыли слова из бессмертного, но ещё не рождённого произведения «Мастер и Маргарита»: «Никогда и ничего не просите, сами предложат и все дадут».
— А вон и за тобой уже идут, пригожий! Ливрейного Никодима отправили, — сказала Прасковья, рукой указывая в сторону парка.
Девушка и сама ретировалась так быстро, что я чуть
