не обрушиться с обвинениями и разоблачениями в сторону того же самого Бирона. Это он-то мудрый наставник? Невероятно сложно было побороть объединившиеся в коалицию юношеское безрассудство и старческую обиду — два тех качества, которые я в себе до сих пор так полностью и не изжил после приобретения новой жизни.
Но есть несколько психологических приёмов. Сейчас выдохну, посчитаю овец или Антошек, а может быть, царей да царевичей… Михаил Федорович, Алексей Михайлович, Федор Алексеевич… Так можно выиграть время, пик безрассудных порывов снизится, а мозг начнёт уже работать на логику, а не на нервы. Хотя, с учётом моей нынешней фамилии… Можно иногда и показывать свой норов.
Но явно не сейчас.
— Ну, и где же то обещанное золото Лещинского, коим ему, поганцу ляшскому, заплатили, чтобы он супротив меня пошёл? — государыня явно проявляла нетерпение.
Мне тоже было интересно, на самом деле, где те самые сундуки, что были доставлены в Петергоф. Может быть, уже кто-то проводит инспекцию содержимого? Это будет вполне ясно по пломбам и сломленным печатям.
Для честности, для того чтобы было меньше вероятностей залезть в сундуки, в которые я до того уже немного и залезал, но никому другому позволять не хотел, были поставлены пломбы. Причём они были двойными. С одной стороны сундуки были запаяны свинцом, причём на металле был произведён оттиск личной печати Миниха, с другой стороны стояла также вислоухая печать того же самого Миниха, только восковая.
— Вот, матушькья, злата твоя! — Бирон торжественно махнул рукой, указывая в сторону пешеходных дорожек, по которым на великолепных конях, таких, что я и в будущем не видывал, везли сундуки с золотом.
Кони шли натужно, несмотря на то, что каждый сундук был приторочен ко двум коням сразу таким образом, что находился посередине их, и это в какой-то степени распределяло тяжесть. Бедные животные так и норовили клониться друг к дружке, но рядом идущие конюхи подгоняли лошадей идти вперёд. И… блеск из раскрытых сундуков доказывал, что туда уже кто-то залез. И никакие печати не остановили.
Разве стоило ожидать чего-то другого?
— Герцог, а отчего сундуки отворены? — мимо государыни этот факт не прошел.
Да и те, кто открывал сундуки, не удосужились убрать следы деяний своих. Пломбы разломанные так и оставались на вместилищах сокровищ.
— Так, матушькья, я есть осмотр сундук. Крамола не надо быть, — ломая и коверкая русскую речь, сказал хитрозадый Бирон.
— Я вижу, что сундуки не пустые, посему и думать не стану о лиходействе, — говорила Анна Иоанновна, будто заворожённая, любуясь блеском от содержимого сундуков.
— Сие много, герцог? — спросила государыня.
Бирон посмотрел на идущего впереди процессии с драгоценностями слугу. Тот понял, что от него хотят услышать.
— В рублях, Ваше Императорское Величество, около миллиона будет. Сосчитать не поспели, не серчайте, Ваше Величество, — отвечал после разрешения герцога слуга.
Сумма в миллион рублей даже для меня звучала огромной. Всё благодаря тому, что большинство изделий были из золота. А будь это в серебре, так и вовсе там, у Данцига, мы бы не осилили донести сундуки до места назначения.
Но было одно важное обстоятельство… Христофор Антонович Миних, с присущей ему немецкой педантичностью, перед тем, как поставить пломбы, напряг всех интендантов, которые были у него под рукой, чтобы точно посчитали количество и золотых монет, и серебряных, и украшений, а всё это подсчитанное перевели в рубли. Была выдана сопроводительная бумага с печатью фельдмаршала, в которой указывалась сумма в 1 миллион 116 тысяч рублей. Бумага затерялась? Вот только где?
Я, после того, как мы сразу взяли некоторое количество золота и украшений, не залезал в сундуки ни разу. Более чем уверен, что и Миних этого не делал, так как он настоял, чтобы подсчёт и пломбирование проделаны были в моём присутствии. Выходит, что всех минут десяти-пятнадцати задержки, когда открывались сундуки, чтобы их повесить на коней, хватило, чтобы процентов десять, если не больше, денег уже ушло куда-то или кому-то. Филигранное воровство!
Сколько в прошлой жизни я читал о том, что Эрнст Иоганн Бирон не был излишне вороват, чай, не Меншиков Алексашка. По крайней мере, его в этом не смогли обвинить на суде, даже когда цель была найти обвинение. То ли книги из будущего врут, то ли кто-то пользуется Бироном. Сколько ещё предстоит узнать о нынешних раскладах… Но есть такое убеждение, что знание далеко не всегда может сыграть положительную роль в том, как я буду действовать в этом мире [Некоторые современники указывали на то, что герцогом Бироном многие пользовались. Вероятно, он понимал это, но старался быть для многих своим, удобным человеком].
— А покроет ли это все траты на войну? — удивительно, но женщина, которую я не душой, а пока лишь вынужденно признаю несколько недалёкой, задаёт вполне уместный и глубокий вопрос.
— Покроет, матушка! — уверенно ответил граф.
— А ты, гвардеец, как думаешь? Небось, когда фельдмаршал затевал такое дело, мог тебе сказать, каково оно сие воспринимать: грабим ли Лещинского али справедливость воздаём? — наконец-таки обратила на меня внимание государыня.
— Станислав Лещинский враг нашему Отечеству. Сие было и при Петре Великом, и ныне же он остаётся таковым. А коли кто враг, то великая русская государыня войной требует то, что потрачено на борьбу с ворогом. Тут бы взглянуть, Ваше Императорское Величество, на вечный мир с Польшей. Немало русских земель всё ещё находится в Речи Посполитой, — высказался я.
— Красив, да и наглец! — с непонятной для меня интонацией сказала государыня.
А мне послышалось почему-то: «красивого казнить!» Экий выверт сознания.
Установилась тишина. Все присутствующие, даже шуты и шутихи, смотрели на меня с нескрываемым удивлением. Один лишь взгляд затравленного, униженного старика, что постоянно стоял неподалёку от Анны Иоанновны с кувшином какого-то напитка, был, скорее, сочувствующим.
— Окститесь! — императрица громко засмеялась, словно только что была молния, а сейчас последовал гром. — Сей отрок впервые предстал передо мной. Не ведает, что невмочно молвить императрице, что она может делать, а что нет. Так ведь, герой?
— Почитаю вас, Ваше Величество, более всего на свете! — сказал я, преклонив одно колено.
Герцог поморщился. Наверное, в таких случаях большинство падает на оба колена. Но для меня это возможно только лишь перед Богом, ну или перед матерью.
— Дарую тебе за добрые дела твои чин капитана, а тако же две тысячи рублей на покупку земель, — лукавая ухмылка проскользнула
