что в них пройдет разве только вьючная лошадь. Из-за ворот, составлявших просветы между домов, торчали кипарисы и голые от листьев, но уже цветшие розовым цветом миндальные деревья.
– Вот эта улица самого старотурецкого жилье, – отрекомендовал Нюренберг. – Здесь на каждого двор есть сад, и в саду фонтан.
– А во двор войти и посмотреть нельзя? – спросил Николай Иванович.
– Пхе! Нет, ни за что на свете! – отрицательно покачал головой Нюренберг. – Туда мужского персона может войти только с самого хозяин.
– Отчего?
– Да ведь это в каждого дома гарем.
– Да что вы! – удивленно произнес Николай Иванович и даже приподнялся с своего места в коляске, весь обратившись в зрение, устремленное на зеленые решетчатые ставни. – Глаша! Слышишь? Это гаремы. Вот они гаремы-то какие!
– Ну так что ж из этого? – отвечала супруга, подозрительно-ревниво взглянув на мужа. – Чего ты петухом-то таким встрепенулся? Даже привскочил… И глаза заиграли, как у кота в марте месяце.
– Да я что же? Я ничего… – несколько опешил Николай Иванович и продолжал: – Так вот какие гаремы-то в Турции бывают! А жены турок – вот за этими ставнями? – спрашивал он Нюренберга.
– Да, за этими ставнями, а то так на дворе, в саду.
– Но отчего же на улице никого не видать? Только одни собаки.
– А это турецкого-то кейф и есть. Теперь такого время, что турки после обеда отдыхают. Да и вообще здесь всегда тишина и очень мало прохожего люди. А женского жизнь вся на дворе. Вот, впрочем, турок с кувшинами воду несет. Вот турецкого дама в шелкового капоте из гостей идет.
– На всю-то улицу два человека!
– Два да нас четверо – шесть. Для здешнего самого турецкого улица это уже много. Тут только сами хозяева вот от этого домов ходят. А женщины из гарем ведь выходят очень редко на улицы.
– Бедные турецкие женщины! – вздохнула Глафира Семеновна. – В каком они стеснении! Разве это жизнь! Взаперти, в четырех стенах! Не смеют даже выглянуть в окошко.
– О, мадам!.. Теперь они все на нас смотрят сквозь жалузи. Только мы их не видим, а они все у окон, – отвечал Нюренберг. – Как только нашего экипаж застучал с своего колесы по мостовой – они все бросились к своего окнам и смотрят. Здесь это большого эпоха, когда экипаж. Все у окон. Я вон сквозь ставни вижу даже черного глаза…
– Да-да. И я вижу, – сказала Глафира Семеновна.
– И я, и я вижу! – воскликнул Николай Иванович. – Даже четыре глаза вижу… А вот еще…
– Тебе как не видать! Ты все увидишь! – огрызнулась на мужа супруга.
– Глаша, голубушка, за что же ты сердишься? Ведь на то глаза во лбу, чтобы видеть. Смотрят, смотрят. Действительно, из всех окон смотрят на нас.
Из одного дома сквозь ставни донеслись на улицу звуки рояля. Играли из оперетки «Дочь рынка». Немного погодя к звукам рояля пристали звуки скрипки.
– Это турецкого дамы музыкой забавляются.
– Бедные! Совсем как в курятнике куры! – опять произнесла Глафира Семеновна.
– И все-таки, мадам, теперь ой-ой как больше свободы. А прежде-то что было! Теперь есть много молодого турки, которого совсем либералы и европейского люди, – отвечал Нюренберг.
– Да какой тут либерализм! Что вы! Держат жен в курятниках.
– Ну, теперь вы видели самого настоящего турецкого улицу и турецкого дома, а сейчас увидите самого настоящего турецкий ресторан, – проговорил Нюренберг и приказал кучеру обернуть лошадей.
LX
Опять выехали на улицу Диван-Йолу и как бы из деревенского затишья вновь попали в водоворот кипучей городской жизни. Улица упиралась в площадь с прекрасными зданиями и мечетью с минаретами. Не доезжая этой площади, экипаж остановился около одного из домов, нижний этаж которого был скрыт под парусинным навесом.
– Пожалуйте… самого лучшего турецкого ресторан, – проговорил Нюренберг, соскакивая с козел.
Супруги вышли из экипажа и подлезли под навес, где находился ресторан. Двери ресторана были распахнуты, и на них висели заколотые селезень и петух в перьях. На пороге стояло и сидело пять-шесть буро-рыжих собак с взорами, обращенными в ресторан. Пройдя между собак, супруги вошли в довольно мрачное помещение, состоящее из большой комнаты с диванами по стенам и столиками с мраморными досками около этих диванов. На диванах сидели, поджав под себя одну или обе ноги, фески в бородах и усах. Одни с аппетитом уписывали что-то с тарелок ложками, другие, покончив с едой, пили из больших стаканов лимонад или воду с вареньем и покуривали шипящий наргиле[131], с большим усилием втягивая в себя через воду табачный дым. В углу какой-то старик-турок с седой бородой, но с черными, сросшимися в одну дугу бровями держал в руках остов курицы и самым аппетитным образом обгладывал на нем последние остатки мяса. На столе лежали три-четыре турецкие газеты, но их никто не читал. Пахло чадом от пригорелого жира, ибо у задней стены, как раз против входа, помещался большой закоптелый очаг и около него жарили на древесных угольях вздетые на железные прутья куски мяса. Около очага молодой парень в феске и белом переднике мешал что-то уполовником в медном горшке, поставленном на табуретке. Посреди комнаты, ближе к входу, было возвышение, а на нем прилавок, уставленный графинами с яркими фруктовыми эссенциями для прохладительного питья и целыми стопками цветных фаянсовых блюдцев и колонками из стаканов, вставленных один в другой. Тут же стояли вазы с апельсинами, яблоками, грушами, а с потолка висели на веревке, связанные вместе, несколько ананасов. Из-за прилавка торчала голова турка в феске и седых усах.
При входе супругов Ивановых в сопровождении Нюренберга голова турка из-за прилавка начала кланяться, причем ко лбу прикладывалась ладонь руки.
Видя такую непривычную обстановку, Глафира Семеновна говорила:
– Николай, я, ей-ей, боюсь… Смотри, как на меня подозрительно все смотрят.
– Да что ты, душенька! Где же подозрительность-то! Напротив, я вижу самые добродушные лица, – отвечал муж.
Нюренберг суетился и предлагал супругам усесться на диван за один из столиков.
– А то так можно на галерее поместиться. Здесь есть сзади этого комната маленького галерея, выходящего на двор, а на дворе маленького садик и фонтан, – говорил он.
– Нет, уж лучше здесь сядем и будем в самом центре турецкого ресторана, – отвечал Николай Иванович. – Садись, Глаша, – обратился он к жене и сел.
Та все еще не решалась занять место и спросила Нюренберга:
– Послушайте, Афанасий Иванович, может быть, сюда дамы вовсе и не ходят?
– Турецкого дамы – нет, не ходят. А каждого американского леди, каждая английского мисс, которого приезжают в Стамбул, всегда бывают, – отвечал проводник и захлопал в ладоши.
Из-за
