внутри…
– Горит, а сам ешь. Брось… Еще отравишься, и придется мне везти твое мертвое тело из Константинополя в Россию… – заметила ему жена.
– Тьфу-тьфу! Типун бы тебе на язык! Ведь скажет тоже! Но отчего ты сама-то не ешь? Ведь у тебя только жареная говядина, и ничего больше, – сказал он.
– Боюсь.
– Да ведь жареная говядина уж наверное без перца. Ты попробуй…
Глафира Семеновна осторожно взяла ложкой кусочек мяса, пожевала его – сказала: «Дымом пахнет» – и, выплюнув в руку, кинула на порог сидевшим там собакам.
К куску бросилась одна собака, потом другая, и произошла легкая трепка из-за куска.
– Нет, я не стану есть, – отодвинула Глафира Семеновна от себя тарелку. – Лучше уж голодом буду… Или вот хлеба поем… Да и сырое мясо. А я не люблю сырого. Я отдам бедным собакам, – прибавила она.
– Оставь, оставь… Тогда я съем… – остановил ее муж. – А пилав очень уж пронзителен. Лучше мы его отдадим бедным собакам. На` вот пилав… Тут есть кусочки курицы.
Они переменились тарелками, и Николай Иванович принялся есть жареное мясо. К нему наклонился Нюренберг и шепнул:
– Может быть, рюмочка водочки хотите? С водкой всегда лучше.
– Да разве здесь есть? – воскликнул Николай Иванович и даже бросил ложку на мраморный стол, удивленно смотря на проводника.
– Русского нет, но турецкого есть. Турецкого мастика… Мастика называется.
– Глаша! Слышишь, водки предлагает выпить. В турецком ресторане водка… – обратился Николай Иванович к жене.
– Да что ты! Послушайте, Афанасий Иванович, – сказала та проводнику, – какая же водка в турецком ресторане и в турецкой земле! Ведь и по закону, по турецкой вере…
– О, мадам, – махнул Нюренберг рукой. – Все это пустого сказки, и турецкого люди теперь так же пьют, как и все, особенно в такой город, как Константинополь. Не пьют так, чтобы всякого видел, но по секрету пьют. Магомет запретил для исламского люди вино, виноградного вино, а мастика – не вино. Мастика – это все равно что вашего русского наливка. Да и вино пьют! – прибавил он.
– Так давайте, почтеннейший, скорей давайте. Велите скорей подать рюмку турецкой водки, – торопил Николай Иванович Нюренберга. – С водкой куда лучше…
– А мне за вашего здоровье можно? – спросил тот.
– Пей, братец, пей – что тут разговаривать!
По приказанию проводника турчонок подал большую рюмку толстого стекла, наполовину налитую прозрачным, как вода, содержимым.
– Турецкую водку пьем… Ах ты, Господи! – умилился Николай Иванович, глядя на рюмку и приготовляясь выпить. – Только зачем же он полрюмки налил? Мы полным домом у себя в Петербурге живем, – спросил он проводника.
– Такого уж турецкого обычай. Везде так.
Николай Иванович выпил, посмаковал и сказал:
– Да это простая подслащенная анисовая водка, как наш келлеровский допель-кюмель.
– Вот, вот… Только крепче… Здесь самого крепкого спирт, – подмигнул Нюренберг.
Глафира Семеновна смотрела исподлобья на только что выпившего мастики мужа и говорила:
– А я-то радовалась, а я-то торжествовала, что мы в такой город приехали, где ни водки, ни вина ни за какие деньги достать нельзя!
LXII
Глафира Семеновна так ничего и не ела в турецком ресторане. Кабакджи очень сожалел об этом, ахал, разводил руками, предлагал ей через переводчика скушать хоть цветной капусты, но она отказалась. Николай Иванович съел жареного мяса с поданным на салат громадным соленым томатом, опять сильно наперченным; гусиной печенки он не мог есть. Это было что-то чрезмерно жирное, плавающее в гусином сале и в то же время сладкое, перемешанное чуть ли не с пюре из чернослива или винных ягод. Печенка была скормлена собакам, и супруги отправились. Николаю Ивановичу очень хотелось остаться и пображничать в турецком ресторане, выпить еще рюмку мастики и выкурить наргиле, но супруга не дозволила.
– Довольно, довольно, – сказала она. – Поедем домой. Меня и корсет жмет, и вся я как вареная, до того устала. Ведь мы в вагоне так плохо спали. Что? Трубку водяную хочешь испробовать? Успеешь. Мы не на один день в Константинополь приехали. По турецким кабакам-то еще придется шляться.
– Скушай ты хоть сладкого пирога с вареньем. Тут есть сладкий пирог, – предлагал муж.
– Ничего я не буду здесь есть. Афанасий Иваныч купит мне фунт швейцарского сыру и булок по дороге, и я в гостинице закушу.
Пришлось отправиться домой.
Опять потянулась длинная Диван-Йолу. Ехать по улицам было уже свободнее. Народ разошелся по своим домашним щелям и не наводнял больше ни улицы, ни мост. Даже собаки перестали бродить посреди улицы и лежали на тротуарах, прижавшись к цоколям домов. Переехали мост, миновали Галату и стали подниматься по Большой улице Перы. Здесь также наполовину улеглось движение. Только носильщики и вьючные ослы и лошади тащили куда-то тюки и ящики. Даже в окнах кофеен поредели сидевшие там турецкие фески и европейские шляпы котелком. Начались, очевидно, часы обыденного затишья. Даже приказчики из французских магазинов высыпали на пороги своих лавок и, покуривая папиросы, позировали, выставляя то одну, то другую ногу в пестрых брюках вперед и держа правую руку за жилетом около цветного галстуха шарфом. Изредка только к какой-нибудь парфюмерной лавке подъезжала двухместная карета, из нее выходила аристократка-турчанка с закутанным лицом и в шляпке с целой пирамидой цветов и перьев и в сопровождении соскочившего с козел ливрейного евнуха исчезала в дверях склада благовонных товаров. Зато над магазинами, в верхних окнах домов, появились головы и бюсты гречанок, армянок и евреек с необыкновенно развитой черной шевелюрой. Эти барыни, очевидно, уже пообедали, лежали на подушках на подоконниках и смотрели на улицу.
Экипаж подкатил к гостинице. Из подъезда выскочил рослый гайдук в черногорском костюме и стал помогать супругам выходить из коляски. В вестибюле опять лакеи во фраках и белых галстуках, распорядители во фраках и с воротничками, упирающимися в подбородок и не позволяющими вертеться голове, турчонки асансера в фесках и синих куртках. К супругам подошел длинный, как сельдь, англичанин в рейтфраке и белых суконных панталонах, рекомендовался директором компании, которая содержит гостиницу, и на плохом французском языке заговорил с ними.
– Вуаля, монсье… Се ма фам… Она понимает… а муа – плохо… – указал ему Николай Иванович на жену.
Англичанин, держась как палка, обратился к Глафире Семеновне и говорил ей что-то довольно долго, но наконец поклонился и ретировался.
– Об чем он? – спросил жену Николай Иванович.
– Говорит, что если мы проживем у них в гостинице более десяти дней и будем аккуратно посещать табльдот, то он скинет нам с общего счета пятнадцать процентов. «Очень, – говорит, – жаль, что вы не взяли у нас сегодня второго завтрака».
– А из-за завтрака ихнего прозевали бы
