Анна — Нана.
Другие лани — Вальтесс де ля Бинь, Дельфина де Лизи и Бланш д’Антиньи, а затем Кора Перл, обогатят образ Нана другими чертами. В первоначальных набросках к роману можно прочитать: «Я сказал, что у меня будут в основном две соперницы — Нана (толстая — Бланш д’Антиньи) и другая (худая — Кора Перл). Они будут красть любовников друг у друга и радоваться, когда им удастся заполучить принца». Бланш д’Антиньи была знаменитой певичкой из театра «Фоли-Драматик». Эта львица, пользовавшаяся покровительством начальника секретного отдела русской полиции, жила некоторое время в Санкт-Петербурге и, вернувшись оттуда, стала выступать с шумным успехом в «Шильперик». Ей создал имя банкир Бишофсгейм, которого она называла «мой старенький Бибиш».
«У нее было много любовников, — говорит чичероне, — но она отказала Наполеону III, заявив: „Мне не нравится его голова“. Недоброжелатели называют ее „Сливочное масло из Изиньи“. Да. Кажется, она худеет. Мы пойдем ужинать к ней…»
Вальтесс де ля Бинь «предоставила» Золя свой особняк. Эта прехорошенькая дамочка, проживающая в доме 98 на бульваре Мальзерб, беззаботно носила прозвище «Супруга артистов». Подруга Жерве и Гийме, она сама согласилась показать свой особняк. Золя обратил внимание на пышную кровать, которая в XIX веке находилась на переднем плане — и на сцене, и в жизни. Золя больше повезло, чем Дюма-сыну. Дюма попросил у дамы разрешения зайти в ее спальню. Она ответила ему холодно: «Дорогой мэтр, это не для вас!»
Галеви рассказал также историю, которая в романе легла в основу сцены между Нана и принцем Уэльским.
— А вам, Доде, когда вы были у Морни, пришлось, наверное, повидать всякое!
Гонкур дает Золя шпильку для волос, принадлежавшую Паиве. Он также просвещает Золя и тотчас же после этого мчится к Доде, чтобы рассказать об этом «презанятную историю», как говорит Вильмессан.
Окоченев от холода, Золя следует за потаскушками по улицам, чтобы посмотреть, как они «работают», и готов провалиться сквозь землю, когда одна из них говорит ему:
— Хочешь поддержать коммерцию? Гони луидор!
Когда он возвращается домой, глаза его возбужденно поблескивают за стеклами пенсне. Габриэлла выражает ему свое недовольство. Она, конечно, ревнует, но еще в большей степени охвачена беспокойством.
— Ты мог бы выбирать сюжеты, из-за которых не надо слоняться по ночам и подглядывать за девками!
— Коко, но ведь Нана девка!
— Ну и что ж, можно было обойтись без этой Нана!
«Нана, Анна Купо, родившаяся в 1852 году, сочетание наследственных черт родителей. Преобладают моральные качества отца».
— Золя, ваше исследование об экспериментальном романе — это софистика.
— Ну, ну, продолжайте, Сеар!
— Когда Клод Бернар выдвигает теорию эксперимента, он прекрасно знает, в каких условиях будет происходить эксперимент и под воздействием каких именно законов. Так ли обстоит дело у романиста? Конечно, так, если говорить о физиологической части его произведения…
— Я слежу за вашей мыслью.
— Но где критерий тех изменений, которые неизбежно вызываются да психологии индивидуума гипертрофией или атрофией какого-нибудь органа? И если Клод Бернар подходит к научному факту, то романист приходит попросту к гипотезе, к гипотезе, Золя!
— Ну и что же?
— Это дает повод для дискуссий.
— Дискуссия, Сеар, очень хорошая вещь.
— Позвольте, научная точность, которую вы так любите, не может…
— Ах, дорогой, Флобер говорит об этом более резко: «Золя может обнаружить в своем экспериментировании лишь то, что он сам туда внес».
— В таком случае?
— Дайте мне адрес какого-нибудь заведения.
— Что?
— Мне нужно заведение.
— Есть… есть особняк Люси Леви… Туда приходят с пяти до шести часов.
— О, интересно!
— Спрашивают дежурное блюдо…
— И что? Ложатся в постель?
— Нет. Для этого нужно быть другом Люси.
— А могу я изобразить, как Нана, после любовных утех, напивается допьяна с любовником в постели?
— Послушайте, дорогой Золя, экспериментирование…
— Экспериментирование требует, чтобы вы повели меня на ужин к Люси Леви!
Сеар бросает взгляд на Золя и умолкает. Он в недоумении. С каждым годом их дружбы это чувство будет возрастать у Сеара. Итак, выходит, что Золя насмехается над идеями, которые сам защищает! Да, так оно и было. Он хорошо знал все возражения, которые вызывали некоторые уязвимые места его теории. Но он решил обновить жанр романа, сделать его более действенным, и эти идеи были необходимы ему.
Они отправились ужинать к Люси, на улицу Моннье.
— Твоя физиономия мне, кажется, знакома, — говорит одна дама, обращаясь к Золя. — Мы уже спали с тобой?
— Нет, вы ошибаетесь, сударыня.
И галантно добавляет:
— Поверьте, я сожалею об этом.
В четыре часа утра Сеар застал своего друга в умывальной комнате. Куртизанка возлежала на диване, одна ее нога покоилась на колене Золя, который сидел на полу, прислонясь к низенькому креслу, и делал записи в своем блокноте.
«Румяна берут на пальцы, покрывают лицо и затем равномерно втирают в кожу с помощью заячьей лапки. Большое искусство накладывать румяна. Молодые девушки или молодые женщины румянят мочки ушей… Нелегкое дело — подводить тушью глаза. Она закрывает глаз, проводит кисточкой по верхним и нижним ресницам…»
Теоретические дискуссии не помешали Анри Сеару снабдить Золя точной информацией:
«Поскольку нам пришлось столкнуться с этими вопросами, сообщаю вам некоторые сведения. Эти сведения, возможно, помогут вам изобразить апофеоз Сатен. В реальной жизни такие, как Сатен, утомленные своей профессией и найдя себе в конце концов любовника, который их финансирует, открывают дома свиданий. Таких домов много на улицах Сент-Оноре, Шато-д’О и в проезде Жасси, возле Страсбургского вокзала. Женщины, которых они приглашают, обычно не зарегистрированы в полиции. Это в большинстве своем бывшие работницы, которые утром уходят из дома с небольшой кожаной сумкой в руке, словно направляясь в свою мастерскую… Хозяйки подобных домов, разбогатев, что происходит довольно быстро, продают их по более высокой цене, ибо у них своя сложившаяся клиентура, не считая случайных посетителей, которых зазывают через окно. Чтобы предупредить по возможности вторжение полиции, хозяйки таких домов, главным образом на улице Шато-д’О, запрещают своим женщинам надевать пеньюары… В случае неожиданного вторжения блюстителей нравственности у них вполне благопристойный вид и их можно выдать за портних. Эти сведения сообщила мне некая Камилла де Берльмон. Бельгийское имя, которое она носила, дало повод ночным путешественникам по бульварам прозвать ее Голландским Волчком. Она по-матерински рассказывала мне о принятых ею предосторожностях и о том, как она жестоко эксплуатировала свой персонал (даже привожу подлинные ее слова): „Что ты думаешь… каждая из них приносит мне ежедневно от 50 до 60 франков. Я отдаю им 10 франков. И они довольны, это для них удачные деньки“. Камилла, как и Сатен, прошла путь от панели до отдельных кабинетов, и теперь эта стареющая дама с сильно набеленным лицом отдыхала, занималась спокойной коммерцией, удовлетворенная тем, что хоть как-то могла мстить за былые невзгоды своей молодости. Ее клиентура состояла в основном из студентов Политехнической школы, а сама она питала нежные чувства к офицеру из полка африканских стрелков, который, живя вдалеке, до сих пор не порывал с ней. Она хранила верность, принося себя в жертву лишь в дни, когда был наплыв клиентов; она заботилась о репутации своего дома, который рассчитывала перепродать одной из подруг, взяв с нее столько, сколько стоит контора нотариуса».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
