— А что же Волк? — спрашивает Медников одного из филеров.
— Волк, Евстратий Павлович, — отвечал тот, — очень осторожен. Выход проверяет, заходя куда-либо, также проверку делает и опять-таки и на поворотах, и за углами тоже иногда. Тертый-с.
— Заклепка, — докладывает другой, — как заяц, бегает, ничего не видит, никакой конспирации, совсем глупый.
Медников внимательно выслушает доклады про всех этих Заклепок, Волков, Умных, Быстрых и Галок… Он делает заключения, то одобрительно кивает головой, то выказывает недовольство. Вот он подошел к филеру, любящему, по-видимому, выпить. Вид у того сконфуженный; молчит, точно чувствует, что провинился.
— Ну, что же, докладывай! — говорит иронически Медников.
Путаясь и заикаясь, начинает филер объяснять, как он наблюдал с другим филером Аксеновым за Куликом, как Кулик зашел на «Козихинский переулок дом 3, да так и не вышел оттуда — не дождались его».
— Так-таки и не вышел? — продолжает иронизировать Медников.
— Не вышел-с, Евстратий Павлович.
— А долго ты ждал его?
— Долго, Евстратий Павлович.
— А до каких пор?
— До одиннадцати, Евстратий Павлович.
Тут Медников не выдерживает больше. Он уже знает от старшего, что филеры ушли с поста в пивную около 7 часов, не дождавшись выхода наблюдаемого… А у Кулика должно было состояться вечером интересное свидание с «приезжим» в Москву революционером, которого надо было установить. Теперь этот неизвестный приезжий упущен.
Побагровев, Медников сгребает рукой физиономию филера и начинает спокойно давать зуботычины. Тот только мычит и, высвободившись, наконец, всхлипывает:
— Евстратий Павлович, простите, виноват.
— Виноват, мерзавец, так и говори, что виноват, говори прямо, а не ври! Молод ты, чтобы мне врать. Понял? Мо-лод ты! — с расстановкой отчеканил Медников. — Дурр-рак! — И ткнув еще раз, больше для виду, Медников, уже овладевший собой, говорит спокойно: — По пятерке штрафу обоим! А на следующий раз — вон; прямо вон, не ври! На нашей службе врать нельзя. Не доделал — винись, кайся, а не ври!
…То, что происходило в филерской, знали только филеры да Медников. Там и награды, и наказания, и прибавки жалованья, и штрафы, там и расходные, то есть уплата того, что израсходовано по службе, что трудно учесть и что всецело зависело от Медникова. Просмотрев расход, Медников произносил обычно: «Ладно, хорошо». Найдя же в счете преувеличения, говорил спокойно: «Скидай полтинник; больно дорого платишь извозчику скидай». И филер «скидал», зная, что, во-первых, Евстратий Павлович прав, а, во-вторых, все равно всякие споры бесполезны.
Лучше филеров Медникова ни в Москве, ни во всей России не было, а они признавали только своего Евстратия Павловича. Многие из них здорово выпивали и для всякого постороннего взгляда выглядели недисциплинированными и малоприятными. Но зато медниковский филер мог целый вечер пролежать в баке над ванной, в лютый мороз часами дожидаться выхода объекта слежки, чтобы провести его потом до дома, установить, где живет, с кем дружбу водит, когда встает поутру и когда свет гасит на ночь. Он мог без багажа и часто без денег вскочить в поезд за объектом и уехать за тысячи верст от Москвы; он попадал даже за границу, не зная «ихних языков», но объекта не бросал и всегда возвращался обратно с результатом.
Медниковский филер так стоял извозчиком, что самый опытный и наметанный глаз не мог бы признать в нем агента-сыщика. В ведении Медникова находился извозчичий филерский двор, состоявший из нескольких выездов (аналог нынешнего автопарка), ничем не отличавшихся от обычных московских «ванек». Сотрудник филерской службы умел изображать из себя и торговца спичками или лотошника; мог прикинуться дурачком и вступить в разговор с объектом, якобы проваливая себя и свое начальство; он, не колеблясь, продолжал наблюдение за боевиком, зная, что при провале рискует получить на окраине города либо пулю, либо нож, что и частенько имело место.
Единственного, чего Медников не мог добиться от своих подопечных, пишет Спиридович, это сознания собственного профессионального достоинства. Его филеры все-таки страдали комплексом неполноценности, считая свое ремесло заборным. В 1894 году при Московском охранном отделении под непосредственным руководством Зубатова был создан «Летучий отряд филеров» или «Особый отряд наблюдательных агентов», во главе которого естественно стал Медников. В 1902 году, когда Зубатов был назначен руководить Особым отделом Департамента полиции, он взял с собой в Петербург и Медникова, и часть «Летучего отряда». Первый филер России направлял своих подопечных в командировки в губернии, поручая им наиболее ответственные дела и постановку филерского дела на местах[83].
Кроме Зубатова, Сазонова и Медникова, в Московском охранном отделении в 1902 году трудились три жандармских офицера, несколько чиновников и полицейских надзирателей, фотограф, специалист по тайнописи и шифрам и ученый еврей, специалист по иудаизму (большинство революционеров были евреями, так что охранке понадобился именно знаток еврейской религии). (Спустя 10 лет штатное расписание будет увеличено больше чем в два раза.) На перлюстрации, одном из ответственных участков, сидел чиновник для поручений Л. П. Меньщиков, широко известная тогда в революционной среде личность. Как мы уже упоминали, он был в 1885–1887 годах народовольцем, затем арестован, распропагандирован и принят на службу в Московское охранное отделение. Естественно, он хорошо знал революционную среду, был дельным и успешным работником и пользовался доверием начальства. Однажды Департамент полиции перехватил список явок одной из революционных организаций, и Меньщиков отлично сыграл роль загранпредставителя этой организации, объехал много городов, все и всех «проинспектировал» и был награжден за это орденом[84].
Сведения, добытые с помощью агентуры или перлюстрации в процессе следствия как уликовый материал против арестованных революционеров, как правило, не использовались. Следователи — жандармские офицеры — должны были добывать эти улики в рамках существовавшего закона, правда, согласно специальным охранным мерам правительства, без прокурорского надзора.
Основными объектами разработки московской охранки в начале 1900-х годов стали «Бунд», возникший в Литве и Польше, и эсеры, работавшие в основном тоже в Северо-Западном крае. Позже союзы эсеров возникли и на юге России (Харьков), и на Волге (Саратов). Увлечение марксизмом, по свидетельству современников, было тогда повальным, распространению учения Маркса способствовал период так называемого легального марксизма. Правительство фактически смотрело на все эти процессы сквозь пальцы, пока не понимая грозившей ему опасности. Департамент полиции. все еще оставался в плену старых представлений о том, что «бунтовщиков» можно уничтожить в одночасье, как относительно легко и быстро были разгромлены в свое время народовольцы.
В каких условиях приходилось работать охранке, свидетельствует следующий случай. Осенью 1899 года в Россию из-за границы приехал Азеф с широкими полномочиями наладить работу эсеровских организаций и оказать им необходимую помощь в развертывании пропаганды и агитации. К этому времени Азеф уже работал на Рачковского, и с согласия последнего контакт с ним в России установил Зубатов. Азеф сообщил Зубатову кое-какие сведения о развертывании в Финляндии и в Томске эсеровских типографий. Поскольку по соображениям безопасности того же Азефа ликвидация типографии в Финляндии не представлялась возможной, было принято решение сосредоточиться на Томске.
В Томск был командирован ротмистр Спиридович с заданием произвести необходимые аресты и дознание. К этому времени охранка с помощью наружного наблюдения уже установила факт перевоза в город шрифтов, раскрыла некоторые эсеровские явки и определила круг лиц, занимавшихся устройством в Томске нелегальной типографии.
Чего больше всего боялся Зубатов, произошло: в пути Спиридович узнал, что томская жандармерия уже произвела аресты организаторов типографии и взяла их с поличным в ходе печатания пропагандистских материалов. Узнал он об этом при самых Драматических обстоятельствах: между Омском и Томском поезд, в котором он ехал, был остановлен в степи, рядом остановился встречный поезд, началась суматоха, забегали проводники, из встречного поезда сошел какой-то человек и приказал найти московского ротмистра Спиридовича, опять беготня, опять суматоха. Наконец к Спиридовичу явился возбудитель спокойствия — прокурор Омской судебной палаты Браков. Он возвращался с обысков в Томске и хотел лично познакомиться с представителем Москвы.
— Какие вы имеете агентурные сведения по этому делу? — задал он первый вопрос. Ротмистр ответил, что никакими агентурными данными по делу в Томске не располагает. Ни желания делиться такими сведениями с прокурором Ераковым, ни целесообразности в этом никакой не было.
