— Какие вы имеете агентурные сведения по этому делу? — задал он первый вопрос. Ротмистр ответил, что никакими агентурными данными по делу в Томске не располагает. Ни желания делиться такими сведениями с прокурором Ераковым, ни целесообразности в этом никакой не было.
— Зачем же вас тогда прислали и почему дознание не могут производить местные офицеры? — продолжал допытываться прокурор.
Спиридович ответил, что этот вопрос ему следовало бы задать министру внутренних дел, но все-таки дал понять, что томское дело будет иметь связь с делами центральной России, и потому им придется заниматься московскому отделению охранки. Ответ Еракову не понравился. Он тут же сообщил, что уже отдал указания о том, чтобы кое-кого из арестованных отпустить на свободу. Ротмистр понял, что его в Томске ждут неприятности: не успели как следует разобраться, как уже беспокоятся об освобождении!
Так оно и получилось: приехав в Томск, Спиридович узнал, что местные жандармы дали делу совершенно не то направление, то есть подвели под него не ту статью. Вместо того чтобы преследовать преступников по статье заговора с целью ниспровержения существующего строя, к томским эсерам применили статью об «устройстве типографии без надлежащего на то разрешения». Как будто речь шла не о выпуске революционных прокламаций, а брошюры о пользе выращивания кедра в сибирской тайге! Первое, с чем томский прокурор обратился к ротмистру, был список лиц, подлежащих немедленному освобождению. Спиридович, естественно, ответил, что этот вопрос он будет обсуждать, как только разберется в этом деле и поймет, что к чему. Провинциальная прокуратура, как пишет Спиридович, в то время почему-то пыталась выполнять не свойственные ей функции и часто выступала в роли адвокатов арестованных революционеров.
В качестве наблюдавшего за производством следствия томская прокуратура дала столичному ротмистру молоденького, симпатичного, совершенно неопытного товарища прокурора, «для которого выше прокурора палаты ничего на свете не существовало». Разумеется, томские жандармы сработали плохо и непрофессионально. Уже спустя некоторое время после ареста и составления протокола об обыске ротмистр обнаружил в типографии серьезные уликовые материалы, которые «пришить» к делу уже не представлялось никакой возможности. Обнаружил он и еще ряд лиц, причастных к делу, которые гуляли на свободе. Ротмистр разбирался в деле, а прокуратура все приставала с требованиями «освободить невиновных». Так и работали…
Спиридовичу пришлось обращаться к министру внутренних дел Сипягину и просить местных коллег не мешать и дать ему необходимую свободу действий. В результате дознания вскрылась разветвленная сеть ячеек и связей, которые вели в Петербург, Москву, Нижний Новгород, Ярославль, Чернигов и другие города. Получить полную картину, которую ротмистр знал из агентурных данных, сразу не удавалось, потому что арестованные вели себя на допросах стойко, а между собой — конспиративно. Прокуратура была чрезвычайно удивлена действиями «столичной штучки» и все спрашивала, чего же «она» хочет. Наконец, один из арестованных сломался и начал давать самые пространные показания, которые и подтвердили полученные от Азефа сведения. И вот тогда-то прокуратура ахнула! От удивления подпрыгнули и местные жандармы, им тоже теперь стало понятно, почему так вел себя ротмистр Спиридович и чего он добивался от следствия! Праздник был общий.
Во время революции 1905 года здание охранного отделения в Гнездниковском переулке пострадало от взрыва: двое молодых революционеров, проезжая на полном скаку на рысаках, бросили в него бомбу. В результате взрыва была разрушена фасадная часть дома, убит находившийся внутри околоточный надзиратель и тяжело ранен сторож. Нападения со стороны восставших на «охранников» на этом не прекратились.
14 декабря в квартиру начальника городской сыскной полиции А. И. Войлошникова, до этого служившего в охранке, ворвалась группа вооруженных маузерами рабочих. Восставшие зачитали хозяину смертный приговор и расстреляли его на глазах у жены и троих малолетних детей. Таким же образом тогда пострадали и другие чины и агенты секретной полиции. Пролетарское правосудие уже начало свою работу… Следующий погром против Московского охранного отделения был уже учинен 1 марта 1917 года, когда разъяренная толпа ворвалась в здание в Гнездниковском переулке и начала крушить, ломать и жечь мебель, шкафы, картотеки. Впрочем, урон, нанесенный архивному массиву Московского отделения был намного меньше, нежели урон, причиненный при аналогичных обстоятельствах Петербургскому, и основная масса дел в Москве все-таки уцелела.
Жизнь в Московском охранном отделении била ключом, а как же шли дела у «губернских»? Заглянем на минутку в Московское губернское жандармское управление, которое традиционно возглавлялось генерал-лейтенантом, не всегда, правда, умудренным опытом полицейской работы. Знакомый уже нам А. П. Мартынов пишет, что до 1900 года в управлении была «тишь и благодать». Генерал-лейтенант Шрамм, из обрусевших немцев, представительный старик с благообразнейшими бакенбардами а-ля Александр II, в работе своих подчиненных ценил умение составить и правильно доложить документ. Требовательный, строгий начальник, вспыльчивый до чрезвычайности, в состоянии раздражения не выносивший никаких доводов, педант в мелочах и наивный младенец в делах розыска, он любил всякие парады, торжества и являл собой тип «свадебного генерала».
В управлении работали шестеро помощников начальника, которые отвечали за настроения умов и благонадежность в уездах, но фактически слонялись без всякого дела. Просмотрев с утра донесения из уездов и перепечатав их на машинке, помощник сдавал отчеты адъютанту и к 16.00 или к 17.00 считал себя свободным от службы. Он либо уходил домой, либо присоединялся к какой-нибудь компании «винтить» за карточным столом. Далее в управлении работали несколько так называемых офицеров резерва, на самом деле находившихся не в резерве, а в самой гуще следовательской работы. Они вместе и под надзором прокуратуры вели дознание по государственным преступлениям по следам арестов и обысков, сделанных «охранниками». (Во всем Отдельном корпусе жандармов было 16 помощников, пятеро из которых были прикомандированы к Петербургскому, а двое-трое — к Московскому ГЖУ.)
Кроме того, у генерал-лейтенанта были заместитель, некто вроде старшего помощника, и два адъютанта: один — по хозяйственно-строевой части, а второй — по секретной части. Вот адъютантом по секретной части и стал наш знакомый А. П. Мартынов, сдавший вступительные экзамены в ОКЖ, но еще не прошедший курса лекций. Мартынов сменил на этой должности своего старшего брата, переведенного в офицеры резерва, и тот ввел его во все тонкости дела: с какой стороны от стола Шрамма он должен был стоять при докладе, как нужно было прикладывать промокашку на его подписи и т. п. Но «молодой и необученный» Мартынов первым делом набросился на изучение подпольной революционной литературы, которая накапливалась в управлении в специальной библиотечке.
В первый же день выяснилось, что никакой секретной документации адъютант не получает. Поступали в основном запросы из других губернских жандармских управлений о проверке благонадежности какого-нибудь лица, требования опросить того или иного свидетеля или рапорты помощников начальника о происшествиях в уездах, в основном о деревенских пожарах. Все это нужно было обработать, обобщить, положить на бумагу и доложить Шрамму. «Ребенок в генеральском мундире» относился к Мартынову по-отечески ласково. Он одобрял стиль и содержание докладываемых документов, но всюду, где нужно и не нужно, лиловыми чернилами добавлял запятые. Находясь в благодушном настроении, Шрамм любил приговаривать: «Прекрасно, братец, прекрасно!» Причем он картавил и вместо «р» произносил «г».
Послезубатовский период деятельности Московского охранного отделения подробно освещает полковник А. П. Мартынов, который в 1912 году, проработав несколько лет в Саратовской охранке и Поволжском районном охранном отделении, был переведен во вторую столицу, чтобы возглавить городское охранное отделение и Центральное РОО, в сферу деятельности которого входили девять губерний центральной России: Московская, Ярославская, Тверская, Смоленская, Калужская, Орловская, Рязанская, Нижегородская и Костромская. Он давно мечтал получить это место, и одной из причин, объяснявших это его желание, было то, что здание в Гнездниковском переулке… было домом, в котором он провел свое детство. Мартынов менял Заварзина, и после Зубатова на этом посту уже поработало несколько человек, включая Сазонова, фон Котена и Климовича.
Ко всему прочему, должность начальника Московского охранного отделения была одной из самых высокооплачиваемых в системе всего розыска. Месячный оклад составлял 300 рублей плюс 130 рублей за руководство районным отделением плюс представительские и компенсация некоторых агентурных расходов в сумме 150 рублей в месяц, плюс 100 рублей в месяц прогонных (командировочных). Кроме этого, бесплатный проезд по железной дороге любым классом, наградные к Рождеству 2000 рублей и к Пасхе 1000 рублей (к Пасхе отдельно шло награждение от градоначальника в сумме 2000 рублей), далее бесплатная казенная 8-комнатная квартира здесь же, во внутреннем флигеле здания, казенный экипаж, бесплатные билеты во все московские театры (для всех жандармов) плюс компенсация за пошив штатской одежды, В результате оказывалось, что Мартынов получал около 1000 рублей в месяц — содержание, прямо скажем, губернаторское!
