Сорча хихикнула, но не сдалась. Еще через мгновение она вытащила кошелек с монетами из кармана своего плаща, в который он тайком положил его ранее этим утром. Снова рассмеявшись, она позвенела монетами внутри.
— Я все еще чувствую себя виноватой, тратя все твои деньги.
— Я подарил их тебе. Ты можешь их тратить, — настаивал он. Все, что у него было, принадлежало ей.
Она ворчала, как всегда, когда поднималась эта тема. Орек находил милым то, что ей не нравилось чувствовать себя обязанной ему, но он надеялся, что однажды она поймет, что дело не в том, чтобы быть обязанной или быть равной. Это было его долгом как ее пары, она всегда была на первом месте.
— Оружие? — спросила она.
— Да, — он приподнял свой тяжелый плащ, чтобы показать топор и кинжалы, спрятанные у него на поясе, скрытые так, чтобы не напугать никого из других людей, но все еще в пределах легкой досягаемости.
— Капюшон?
Со вздохом он накинул подбитый мехом капюшон плаща, скрывая свое лицо и укутывая Дарраха. Енот радостно защебетал, довольный тем, что копошится в уютном пространстве и приводит в беспорядок его заплетенную гриву.
Капюшон и перчатки были необходимостью, когда он заходил в человеческие поселения, ведь они не знали, как люди отреагируют на орка так далеко на севере. И все же, что-то в этом вызывало у него зуд по коже. Ему не нравилось скрывать себя и свое лицо. Он много раз уходил на задний план в клане, и делал это сейчас, когда шел рядом со своей парой…
Сорча уловила недовольное выражение его лица, ее собственное смягчилось от сочувствия. Она сократила расстояние между ними, протянув руку, чтобы поправить капюшон.
— Если это тебя утешит, в нем ты выглядишь очень загадочно, — проворчала она.
На самом деле это было не так, но ее дразнящий поцелуй пришелся ему по вкусу, и он послушно наклонился, чтобы принять его, когда она изогнула брови. Он попытался склонить ее к более глубокому поцелую, дразня языком ее нижнюю губу. Ее вздох был теплым дуновением ему в лицо, и он прижался ближе, обхватив ее руками, чтобы притянуть к изгибу своего тела. Его руки нашли ее ягодицы, и он взял их в охапку, поднимая ее на цыпочки.
Едва тело Сорчи стало теплым и податливым в его объятиях, как она втянула воздух и, нахмурившись, откинулась назад.
— Не в этот раз, — сказала она, постукивая пальцем по его подбородку. — Ты уже отвлекал меня три дня подряд. Я хочу новые носки. И яблоки.
Орек демонстративно поворчал и поставил ее на ноги, но продолжал обнимать.
— Если моя женщина хочет носки, значит, она их получит.
— И яблоки.
— И яблоки, — добавил он.
Она улыбнулась ему, сверкнув глазами. Ее взгляд задержался на нем, на мгновение став почти задумчивым, когда румянец залил ее щеки, и он ждал, что она скажет то, что, казалось, вертелось у нее на языке. Когда она этого не сделала, и выражение ее лица стало почти застенчивым, Орек ничего не понял. Но потом она развернулась, и схватила его за руку, потащив в город.
Бригган был самым большим человеческим городом, который Орек когда-либо видел. Беломраморные здания, которые были трех, даже четырехэтажными, теснили людей на земляных улицах. Десятки людей, лошадей и ослов заполонили каждую улицу, так же тесно, как он видел в те рыночные дни, на посещении которых настояла Сорча. Кажется, сегодня не было базарного дня, но Сорча сказала, что в городе такого размера, скорее всего, есть рынок.
Бригган также был первым именем на карте, которое Сорча узнала. Ее отец и другие рыцари забрались так далеко на юг, сказала она, вспоминая рассказы о том, как они много лет назад уничтожили там особенно большое логово работорговцев. Ей было любопытно увидеть это место, и у нее порвался последний носок, поэтому они отправились в город.
Толпа горожан толкала их по улице, и взгляд Орека скользил по всему этому, не в силах на чем-то надолго задержаться. Мимо них прошло так много лиц, и так много запахов наложилось друг на друга, что это забило его нос. Он едва различал запах своей пары среди людей, животных, навоза на улице, резкого запаха пивоварни, дыма от десятков, если не сотен очагов.
Инстинкт царапал его разум, предупреждая быть осторожным. Он позволил Сорче указывать им путь, молча идя рядом с ней и крепко сжимая ее руку в своей. Он хотел бы, чтобы обе руки были свободны на случай, если ему понадобится достать оружие, но если его пара захочет взять его за руку, она возьмет его за руку.
Ей не потребовалось много времени, чтобы разобраться где находится рынок, и Орек попытался сдержать гримасу. В воздухе здесь витало еще большее множество ароматов, киоски были переполнены товарами. Люди заполняли узкие проходы, неторопливо делая покупки.
Почувствовав, как она сжала его руку, он посмотрел вниз и увидел, что ее лицо исказилось сочувствием.
— Носки и яблоки, на этом все, я обещаю.
Он сжал ее руку в ответ.
— Все, что захочешь. Не торопись.
Она терпеливо посмотрела на него, зная, что он сказал это только ради нее. Решительно кивнув, она вывела их на оживленную рыночную площадь.
Сорча шла ровным и решительным шагом, быстрее многих других покупателей, но им мешали люди, бродившие между киосками, и другие, торгующиеся за товар. Торговые прилавки выстроились вдоль городской площади в несколько рядов, образуя концентрические круги, которые уводили людей все глубже в лабиринт товаров.
Из-за своей громоздкости Ореку было трудно двигаться быстро, но мало кто задерживался на пути, увидев его размеры. Сорча шла бодро, чтобы не привлекать лишних взглядов.
Он позволил ей вести себя, не заботясь о том, куда они направляются. Вместо этого он поднял глаза, наблюдая за людьми из тени своего глубокого капюшона. Десятки и десятки лиц начали расплываться перед его глазами, но одно зацепило его взгляд, как рыбу на крючок.
Орек остановился посреди переулка, не сводя глаз с пожилой женщины, подметавшей крыльцо дома сразу за городской площадью.
Мир рухнул — все люди позади них, которые ворчали из-за внезапной остановки, Сорча рядом с ним, спрашивающая, все ли с ним в порядке, — все они утонули в шуме крови в его ушах.
Глаза, точно такого же цвета и формы, как его собственные, уставились на него через пустое пространство, лицо — которое он узнал бы где угодно — застыло от шока.
Мать.
Сердце Орека болезненно сжалось в груди. Я не могу забрать тебя. Это к лучшему, Орек. Однажды ты поймешь. Ее последние слова эхом отдались в его голове, сопровождаемые звуком ее слез в темноте. Она никогда не позволяла никому видеть, как она плачет, но ночью, укрывшись в уединении ее душераздирающие рыдания, свидетелем которых был только Орек, разносились во тьме.
Эти глаза пристально смотрели на него, теперь они стали старше, по углам пролегли тонкие морщинки, а над черными, резкими бровями в ее темных волосах, убранных назад под косынку, появилась седина. Лицо, которое он когда-то так хорошо знал, всегда с жестким, зловещим выражением, было загорелым, с глубокими морщинами вокруг рта и над бровями. И все же… она не выглядела такой суровой. Нет, по крайней мере, до тех пор, пока не пришло осознание.
Даже когда ее губы сжались, а глаза сузились, Орек не мог сдержать тяжесть в груди, болезненную, отчаянную потребность, которая тянула его к ней.
Он хранил пальто, которое она оставила, прижимал его к лицу по ночам в течение многих лет. Даже когда ее запах исчез. Даже когда нитки разошлись и ткань истлела в клочья. Но даже в виде обрывков оно было дорого, и он оплакивал потерю так же остро, как и ее, когда несколько лет назад его палатка таинственным образом загорелась.
Эта ужасная, глубокая боль отозвалась в нем эхом, в точности повторяя детский крик.
Не оставляй меня.
Он прошел от рыночных киосков в пустое пространство между ними и домами, окружающими площадь, но остановился в нескольких футах от нее, когда она подняла руку.
— Что тебе здесь нужно, орк? — прорычала она.
