руки за спину, ожидая, когда он подойдёт. Но он не подходил. Мужчина оглядел мастерскую, внимательнее, чем должен обычный насильник. Это даже не было похоже на любопытство. На задумчивость, скорее.
— Столько времени прошло… Знаю, ты без понятия, сколько именно, но может ты его мерила нарядами, сделанными на этом станке?
Я готова была к нападению. К борьбе и поражению. К чему угодно. Но он никогда, ни при каких обстоятельствах не должен был выдать что-то подобное. Происходящее ещё сильнее стало напоминать сон. Калека, читающий мысли? Даже Дети не могут таким похвастаться.
— Не подумай, я рад, что ты встретила меня голой. Это лучший «наряд», который только можно придумать после почти полувековой разлуки. Я обожаю твоё тело, но моё самое отчётливое воспоминание не совсем о нём, а о том платье. Об узорах поверх твоей кожи, — добавил он, отходя к окну. — Когда я только появился на Севере, я безумно тосковал. Я не считал себя привередливым, но, знаешь, там ведь всё по-другому. Я подсознательно искал что-то знакомое вокруг и не находил. Но однажды я заметил узоры на стекле… Как объяснить? Из-за того, что там очень холодно, на окнах появляется кружевная изморозь. Я, наверное, целый час торчал перед ним, не понимая, что меня так привлекло. Не просто привлекло, я возбудился. Я кончил, пялясь на это чёртово окно и вспоминая тебя в том платье. — Калека обернулся. — Если честно, я не собирался признаваться в этом. Никогда. Или, по крайней мере, не в первый же день.
Он напрасно счёл, что мой шокированный вид — результат его откровенности. А если даже и так, мужчина равно не собирался останавливаться на этом.
— Это место пробивает на ностальгию, ничего не могу с собой поделать. С этой комнатой связаны самые приятные мои воспоминания, веришь? Не с садом и уж точно не с дворцом. Помнишь, как часто я отвлекал тебя от работы здесь? — Он усмехнулся. — Я по тебе просто с ума сходил. Меня самого пугало то, насколько сильно я хотел заполучить тебя. Воздержание на Севере после такого — просто шутка.
Калека провёл ладонью по голове, и этот жест вызвал из глубин памяти забытую сцену. Как лысая после нападения подруг Чили стояла у окна своей комнаты и неуклюже признавалась мне в симпатиях. Она стыдилась своего внешнего вида, но больше — моего, а потом я предложила ей потрогать мою грудь…
— Любовь там вообще ничего не значит, — мрачно проворчал он, сосредоточившись на менее романтичных воспоминаниях. — Там ничто не растёт. Солнце, как бы ярко ни светило, не греет. Тот мир скуден на цвета, ни одна женщина никогда не заходила на те земли. Чтобы утолить голод, мы убиваем. Чтобы согреться, снимаем с животных шкуры. Лучшее место, чтобы забыть тебя, я думал. Но когда у меня начал вставать на окна, я понял, что забыть тебя не получится. Одержимость тобой… это не было обычной привычкой, как я думал поначалу. От привычки курить опиум я моментально отучился, а по тебе я продолжал тосковать и через год, и через два. Нет, это не было привычкой. Это было частью меня. Единство, которое я так старательно отрицал. Способности Ясноликих я получил после смерти матери, ты к этому никакого отношения не имела, но эта неутихающая боль опровергала это. — Он поднёс руку к груди, будто чувствовал то же, что и я. — Это единственная рана, которая никогда не заживала, все остальные исчезали за считанные секунды.
Он указал на своё лицо, на шрамы.
— Это просто декорации. Я не проходил через муки заживления, не страдал от инфекции, не болел, не ощущал эйфорию от преодоления физических пределов своего тела, как мои братья. Я не выживал, я всегда знал, что буду жить вечно, несмотря ни на что. Сказать, с какой потерей я не смог бы смириться? Чего лишившись, я бы почувствовал себя настоящим Калекой? — Мужчина смотрел на меня, будто я знала ответ. Будто я была ответом. — Мне казалось, я ненавижу тебя. Но стоило только увидеть тебя, на той самой мифи, в море маков, обнажённую… я понял, что просто не смогу бросить тебя снова. Ты моя. Моя. Как я мог стыдиться связи с тобой? — Он смотрел на меня с гордостью. Вряд ли такой взгляд получали самые верные его ученики. — Ты стала истиной Девой, я чувствую в тебе невероятную силу.
Я набрала воздуха в грудь, но приказ получился тихим, почти беззвучным:
— Молчи.
Калека нахмурился.
— Что?
— Делай, что хочешь. Насилуй. Отдай на растерзание. Убей. Но не говори ничего. Молчи. — По моему лицу текли слёзы, выдающие мою слабость, а не силу, бесполезные, мешающие мне. — Это слишком жестоко даже для Калеки, даже для их предводителя. Не знаю, откуда ты всё это узнал… кто сказал тебе об этом и чего ты добиваешься теперь, вороша то, что не имеет к тебе никакого отношения. Не имеет. Просто не может иметь.
Я, правда, верила, что выдержу что угодно. Но если он продолжит, если скажет это…
— Брось. Ты что, не узнаёшь меня?
— Молчи!
— Ты пьяная? До сих пор утешаешься вином? Я польщён.
— Молчи! Молчи!
Калека прошёл к треснутому зеркалу в раме, в которое я смотрелась во время примерок.
— Я не настолько изменился, чтобы ты поняла это только сейчас. Сущность — да, но не внешность. — Он долго изучал своё отражение. Потом снял верх одежды, обнажая мускулистый торс, покрытый белёсыми рубцами, аккуратными и симметричными — ритуальные узоры, а не боевые шрамы. — Разве раньше я выглядел иначе? Волосы были длиннее, только и всего. — Калека посмотрел на меня. — Я знаю, тебе нравились мои волосы. Они быстро отрастут, не плачь так.
— Ты врёшь! — повторяла я настойчиво, мой протестующий крик скатился в бормотание. — Ты можешь отобрать у меня что угодно, только не это. Это святое, не касайся этого! Чили не имеет к тебе никакого отношения. Она лучшая из нас, ей было уготовлено место Метрессы. Она — моя единая, я бы её узнала с первого взгляда…
Наблюдая за мной, Калека тихо проговорил:
— Да, я что-то такое припоминаю. — Он взглянул на своё отражение. — Ты всегда идеализировала меня, это восхищало и раздражало одновременно. Когда ты смотрела на меня с обожанием, я готов был пойти ради тебя на всё. Никто больше не смотрел на меня так. Но, в то же время, никто и не унижал меня так часто, как ты.
