так лишь потому, что храню верность тебе. Я люблю тебя.
На этих словах я вздрогнула, как от боли.
— Лучше снова воткни мне меч в сердце. Так мне будет намного приятнее, чем слышать это.
— Не драматизируй. — Ему явно не нравились мои суицидальные наклонности.
— Как ты смеешь говорить о любви? Ты бросил меня и дал понять, что не будешь об этом сожалеть. — Я не кричала, хотя в прошлом, представься мне такой случай, я бы рвала и метала. — На протяжении всего времени Скорби, я считала, что ты был прав. Я соответствовала твоим оскорблениям. Я была ничтожной, бесполезной, я так запустила себя, что была отвратительна сама себе. Мне не хотелось жить. Я была потрясена твоей жестокостью, и тем, как сильно ты можешь меня ненавидеть. Я думала, что на большее зло ты уже не способен. Но ты вернулся, чтобы доказать обратное. И продолжаешь доказывать до сих пор.
— Я жесток, — согласился Чили. — Но я не безосновательно жесток. Моя злость на тебя была соразмерна твоему предательству, Ива. Ты всегда оказываешься не на той стороне, когда меня хотят убить, ты заметила? А Девы… Они заслужили это. Клан паразитов. Люди Внешнего мира приносили им великую дань, но они ничего не давали взамен.
— Люди Внешнего мира от тебя пострадали куда сильнее.
— Если бы ты интересовалась политикой, то поняла бы смысл этого военного похода. Я отменяю неравенство, навязанное нам Мудрецом. Кому, если не мне исправлять его ошибки? А для тебя это выглядит бездумным насилием? Местью? Я уже перерос это. Время, когда меня могло удовлетворить банальное насилие, давно прошло.
Это вселяло надежду.
— Значит, ты отпустишь меня? Ничего кроме банального насилия со мной тебе больше не светит.
Чили мрачно на меня уставился. Он готов был сорваться, но всё же заговорил спокойно:
— Отпустить? Куда? К твоему мальчику-Старцу? Он либо мёртв, либо сбежал. — Заметив, как я опустила голову, страдая, Чили проворчал: — Не смей мне показывать слёз, пролитых по нему. Раз ты смогла забыть меня, значит, и его сможешь. Поставь очередную печать или как там у тебя это делается.
Я закрыла лицо ладонями, чтобы не показывать ему слёз, как он и хотел. Но это лишь сильнее разозлило Чили.
— Ты так демонстративно сходишь с ума по какому-то бродяге, чтобы досадить мне? Он чужой тебе! Он тебе никто! Он мужчина! В прошлом тебе этого было достаточно, чтобы возненавидеть кого угодно. Я не верю, что он особенный настолько, что мог понравиться тебе.
— Какое тебе дело? Когда ты ушёл, то сам благословил меня трахаться, с кем угодно.
— Когда я ушел, то оставил тебя там, где ты мечтала остаться! И где до тебя не мог добраться ни один мужчина! Но ты сама сбежала оттуда и раздвинула ноги перед первым, у кого на тебя член встал! Зачем? Мне назло?
— Нет. Это тебя вообще не касается. Назло тебе в этом было лишь то, что Илай меня не насиловал, — сказала я, добавляя: — В отличие от тебя.
Чили оказался рядом со мной за секунду, хватая за шею, и я испуганно замерла.
— Хватит называть это насилием, — процедил он, сближая наши лица. — Ты мечтала мне отдаться с тех самых пор, как впервые увидела. Что изменилось? Ты передумала в тот момент, когда я убил твоих пустоголовых подружек? Да даже когда я убил твою мати, ты умоляла взять тебя. Если бы я поимел тебя тогда, тебе бы это больше понравилось? В этом было бы столько же боли и злости, но с одним отличием — после этого ты бы уже никогда не обрела силу, к которой так стремилась.
Я горько усмехнулась.
— Спасибо. Даже предавая меня, ты умудряешься обо мне заботиться.
— «Предавая», я не изменял и не давал никому расписываться на своём члене! Я не сговаривался ни с кем, чтобы убить тебя! И не клялся никому в любви рядом с твоим обгоревшим телом! — прорычал он, нависая. — Ты хоть представляешь, как сильно я расстроен?
— Представляю. Ты проткнул меня мечом за это.
Вместо того чтобы ударить наотмашь, Чили наклонился и коснулся губами моей щеки в невесомом поцелуе, какие дарил мне только в детстве.
— Тебе кажется, что я плохо обращаюсь с тобой? Ты единственная, кого я пощадил из всего клана Дев. И ты останешься единственной выжившей из всего этого города, чтобы до тебя дошло, — решил он. — Таков мой способ признаваться в любви.
Как жестоко. Ещё вчера я была символом борьбы этого города. А теперь его руины станут моим подарком?
— Если, правда, хочешь признаться мне в любви, отзови своих убийц, — попросила я, ни на что особо не надеясь.
— Отозвать? Ива… — Чили принял это за шутку. — Ты могла предотвратить это. Ничего из этого не случилось бы, если бы ты, действительно, хотела избежать кровопролития. Я предлагал вам мир дважды. Я присылал послов, а потом пришёл сам и встал на колени, чего не делал никогда. Но ты отвергла меня тогда, и продолжаешь отвергать…
Улыбка пропала с его лица. Разжав пальцы на моей шее, он коснулся моей груди там, где болело сердце. Его взгляд потемнел.
— Зачем ты отвергаешь меня? Это же я. Посмотри на меня, любовь. Почему, обвиняя меня в том, что я бросил тебя, ты тяготишься моим присутствием? Почему, обвиняя в том, что я тебя бросил, ты мечтаешь сбежать от меня? Разлука с тобой уже причинила мне столько боли… А ты ни капли не жалеешь о том, что оставила меня? Ты не вспоминала обо мне даже в полнолуние, и твоё тело совсем не тосковало по мне?..
Он погладил ложбинку между моих грудей костяшками пальцев, позволяя себе так мало… спрашивая разрешение на большее.
— Ты превратился в чудовище, Чили, — прошептала я, на что он ответил:
— Быть чудовищем — обычное дело для меня. А для тебя — любить меня вопреки всеобщей ненависти. Это так хорошо у тебя получалось в прошлом, что я был самым миролюбивым и непритязательным мужчиной на свете.
— В этом и проблема. Ты не хочешь быть миролюбивым и непритязательным. Ты не для этого осваивал техники четырёх великих кланов.
— Для чего бы я их не осваивал… с их помощью я отвою тебя у кого угодно и удержу подле себя. Можешь за это возненавидеть меня ещё сильнее и снова попытаться убить. Я готов пойти у тебя на поводу даже в этом. — Он медленно повлёк руку вниз, призывно шепча: — Только ты
