вечно готовым снова сорваться с места.
– Садись, – сказала Лило у него за спиной, – ужин готов. Я испекла пироги.
Штайнер обернулся, обнял ее за плечи.
– Ужин, – сказал он. – Пироги. Для таких бездомных бродяг, как мы, ужин вдвоем – уже почти родина, верно?
– Бывает и еще кое-что. Но ты этого не знаешь. – Она помолчала. – Ты не знаешь, потому что не умеешь плакать и не понимаешь, что это такое – общая печаль.
– Да, этого я не знаю, – сказал Штайнер. – Мы не часто печалились, Лило.
– Нет. Ты – не знаешь. Ты или бешеный, или равнодушный, или смеешься, или бываешь таким… отважным, как вы это называете. Но это не отвага.
– Что же это, Лило?
– Боязнь отдаться чувству. Боязнь слез. Боязнь проявить слабость. В России мужчины могут плакать и все-таки оставаться отважными мужчинами. Ты никогда не давал волю сердцу.
– Нет, – сказал Штайнер.
– Чего ты ждешь?
– Не знаю. И не хочу знать.
Лило пристально и долго смотрела на него.
– Пойдем ужинать, – сказала она. – Я провожу тебя хлебом-солью и благословлю на дорогу… А ты, перекати-поле, может быть, и над этим будешь смеяться.
– Нет.
Она поставила на стол миску с пирогами.
– Садись со мной, Лило.
Она покачала головой.
– Сегодня ты будешь есть один. А я тебе прислуживать. Это твой прощальный ужин.
Она осталась стоять и подавала ему пироги, и хлеб, и мясо, и огурцы. Она смотрела, как он ест, и молча наливала чай. Своими большими шагами она плавно кружила по маленькому вагончику, как пантера, уже привыкшая к своей слишком тесной клетке. Ее узкие бронзовые руки резали для него мясо, ее лицо сохраняло сосредоточенное, загадочное выражение, и Штайнер вдруг увидел в ней какую-то библейскую фигуру.
Он поднялся и принес свои пожитки. Он обменял свой рюкзак на чемодан – ведь у него же был паспорт. Он открыл дверь вагончика, медленно сошел по ступенькам вниз и поставил чемодан на землю. Потом он вернулся.
Лило стояла у стола. Она опиралась на него одной рукой, и глаза ее отражали такую слепую пустоту, словно не видели ничего и она уже была одна. Штайнер подошел к ней.
– Лило…
Она очнулась и посмотрела на него. Выражение ее глаз изменилось.
– Тяжело уходить, – сказал Штайнер.
Она кивнула и обняла его за шею.
– Мне будет без тебя одиноко.
– Куда ты отправишься?
– Еще не знаю.
– В Австрии для тебя безопасно. Даже если она станет немецкой.
– Да.
Она серьезно взглянула на него. Ее глаза были бездонными и блестящими.
– Жаль, Лило, – тихо произнес Штайнер.
– Да.
– Ты знаешь почему?
– Я это знаю, и ты это знаешь обо мне.
Они все еще смотрели друг на друга.
– Странно, – сказал Штайнер, – между нами стоит только немного времени и немного жизни. Все остальное есть.
– Все время, Штайнер, – мягко возразила Лило, – все время и вся наша жизнь…
Он кивнул. Лило обвила руками его голову и сказала что-то по-русски. Потом она дала ему хлеб и немного соли.
– Съешь в дороге. Это тебе на счастье, чтоб ты не голодал на чужбине. А теперь уходи.
Штайнер хотел поцеловать ее, но взглянул на нее – и не решился.
– Теперь уходи, – сказала она тихо. – Уходи!
Он пошел через лес. Через некоторое время он оглянулся. Городок павильонов потонул в ночи, и ничего больше не было, кроме неимоверной проносящейся мимо темноты со светлым прямоугольником далекой, открытой двери и маленькой фигурки, которая не махала ему вслед.
XV
Через две недели Керн снова предстал перед окружным судом. Толстяк с румяным, как яблоко, лицом озабоченно поглядел на него.
– Я должен сообщить вам нечто неприятное, господин Керн…
Керн весь напрягся. «Четыре недели, – думал он, – хоть бы не больше четырех недель! Дольше Беер не сможет держать Рут в больнице».
– Наше прошение смягчить вам наказание было отклонено судом высшей инстанции. Вы слишком долго пробыли в Швейцарии. Статус вынужденного пребывания больше не имеет юридической силы. Кроме того, за вами числится эта история с жандармом. Вы были приговорены к четырнадцати дням тюремного заключения.
– Еще к четырнадцати?
– Нет. Всего к четырнадцати. Предварительное зачтется вам полностью.
Керн облегченно перевел дух.
– Следовательно, я сегодня выхожу?
– Да. Имейте в виду, что вы отбывали не предварительное, а тюремное заключение. Жаль только, что теперь за вами числится судимость.
– Я это переживу.
Судья поглядел на него.
– Лучше бы ее не иметь. Но ничего нельзя было поделать.
– Меня выдворят сегодня?
– Да. Через Базель.
– Через Базель? В Германию? – Керн молниеносно обернулся. Он был готов тут же выпрыгнуть из окна и бежать. Он несколько раз слышал о том, что эмигрантов возвращают в Германию, но это были в основном беженцы, только что попавшие сюда из Германии.
Окно было открыто, и зал суда находился на уровне земли. За окном светило солнце. За окном раскачивала свои ветви яблоня, а за ней была изгородь, через которую можно было перепрыгнуть, а за ней была свобода.
Судья покачал головой.
– Вас доставят во Францию. Не в Германию. Базель – это наша немецкая и наша французская граница.
– А нельзя ли сплавить меня через границу в Женеве?
– Нет, к сожалению, это не получится. Базель – ближайшее место. У нас есть указание на этот счет. Женева много дальше.
Керн помолчал.
– Это точно, что меня сплавят во Францию? – спросил он потом.
– Совершенно точно.
– И никого из тех, кого здесь забирают за отсутствием документов, не сплавляют в Германию?
– Никого, сколько мне известно. Случайно это может произойти в приграничных городах. Но я почти ничего об этом не слышал.
– А женщину ведь не станут отправлять обратно в Германию?
– Конечно, нет. Я, во всяком случае, никогда бы этого не сделал. Почему вы об этом спрашиваете?
– Так, без особой причины. Просто я иногда встречал по пути женщин без документов. Для них все было намного труднее. Вот я и спросил.
Судья вынул из дела исписанный листок бумаги и показал Керну.
– Вот приказ о вашей высылке. Теперь вы мне верите, что вас доставят во Францию?
– Да.
Судья положил листок обратно, в папку с делом.
– Ваш поезд отходит через два часа.
– И совершенно невозможно попасть в Женеву?
– Совершенно. Мы тратим пропасть денег на железнодорожные билеты для беженцев. Есть строжайшая инструкция доставлять их на ближайшую границу. Я действительно ничем не могу вам помочь.
– А если бы я сам оплатил проезд, вы смогли бы доставить меня в Женеву?
– Да, это было бы возможно. Вы просите об этом?
– Нет, у меня не хватит денег. Я просто
