Ёроол-Гуй не отреагировал и на эти оройхоны. Мысли о вечном или что другое поглотили его полностью. Если бы не руки, безостановочно продолжающие бессмысленную работу, можно было бы решить, что бессмертный господь наконец издох на радость всем живущим.
Положение становилось, мягко говоря, странным. Никто не знал, сколько времени Ёроол-Гуй может провести на суше. Кажется, это время вообще ничем не ограничивалось.
Прождав три дня, отоспавшись, изрядно поприев запасы и опившись водой до состояния перезрелой чавги, Шооран вернулся к далайну и начал наращивать землю не в том направлении, куда хотел, а куда мог. Поверх трех оройхонов, создавших ему сухую землю, он поставил еще три. Сначала тот, что ближе к Ёроол-Гую, а затем, ничего уже не опасаясь, и два других. Ёроол-Гуй пребывал в прострации. Возможно, сидя на земле, он не чувствовал ударов илбэча, а возможно – лечил таким образом ожоги, и ему было не до охоты. Шооран, выйдя из себя, метался по поребрику вдоль занятого оройхона, орал на Ёроол-Гуя и швырялся камнями. Многорукий благодушествовал.
Оставалось продолжать начатое и увеличивать ненужный выступ земли, в надежде, что когда-нибудь он пригодится. Или можно было спать, соревнуясь с Ёроол-Гуем в терпении. Шооран пошел обоими путями. Он всласть спал, экономя силы и припасы (ростки хлебной травы были еще слишком малы, чтобы принимать их всерьез), а выспавшись до опухшей физиономии, шел к далайну. Он поставил еще два оройхона, а затем Ёроол-Гуй внезапно и беспричинно исчез.
Шооран прошелся вдоль сухой полосы. Его мучили сомнения. Легко ругаться на Ёроол-Гуя, видя его и зная, что он не может тебя достать. А как быть сейчас? Что если Многорукий никуда не уплыл, а ждет, укрывшись под берегом, чтобы, когда ты приблизишься, снять тебя с оройхона на манер черного уулгуя?
В конце концов Шооран решился и начал работу, но не там, где прежде сидел Ёроол-Гуй, а в стороне, превратив тройку оройхонов в четверку. Ёроол-Гуя не было. Шооран прошелся по запретному оройхону, вышел к далайну, постоял там пару минут и ушел, ничего не сделав. Он чувствовал себя неуверенно и опасался, что далайн не послушает его.
Оройхон после двухнедельного пребывания Ёроол-Гуя представлял жалкое зрелище. Тэсэги, изъерзанные огромным телом, были раздроблены в крошку, верхушки суурь-тэсэгов скруглились, словно над ними поработали каменотесы. Входы в шавар обрушились, а вместо беловатого нойта камни покрывала тягучая зеленая слизь. Она светилась в темноте, и от нее муторно несло трупным запахом. Шооран собрал немного слизи во флягу, но слизь в минуту растворила тонкие стенки и растеклась.
Лишь после этого Шооран заметил, что подошвы новых башмаков, подаренных Койцогом, расползаются на глазах. Раздосадованный Шооран спешно покинул негостеприимный оройхон, твердо решив при первой же возможности превратить его в сухой, чтобы вода смыла всю пакость.
На следующий день Шооран вернулся и выстроил остров там, куда его не пускал Ёроол-Гуй. В ответ царь далайна опустошил один из первых участков этой земли, пожрав подросшую чавгу и заведшееся в шаваре зверье. Затем, не прячась и разгоняя мутные волны, словно небывалый авхай понесся к берегам земли вана и там учинил разгром среди успокоившихся было изгоев. Шооран тем временем поставил оройхон у стены Тэнгэра, сделав еще шаг в страну добрых братьев. Этот оройхон завершал третью дюжину островов, созданных Шоораном, причем больше половины из них родилось за последние пару месяцев.
Началась жизнь похожая на бесконечно долгую и мучительную игру. Ёроол-Гуй приходил и уходил, то пропадая, то в один день посещая несколько оройхонов подряд. Шооран часами сидел над картой, давно уже не той, а новой, вычерченной им самим, стараясь угадать, где сейчас менее опасно, потом шел и наносил удар. Иногда он ошибался, Ёроол-Гуй успевал к месту строительства, и Шоорану приходилось, превозмогая боль и ловя каждое движение непредсказуемой твари, уходить по кромке оройхонов. Отрезать себя на маленьком клочке суши Шооран больше не давал, но и после простых встреч он болел по нескольку дней кряду.
Никаких запасов, разумеется, не могло хватить на это время, поэтому, чтобы не голодать, Шооран выкосил поле на одном из сухих мест и временами подолгу жил рядом с ним, заготавливая хлеб. Питался он мясом, лепешками и наысом. Туйвана у него не было, туйван начинает плодоносить на шестой год, так что самые большие деревья пока едва доставали Шоорану до колена.
Бывало, что и Ёроол-Гуй пропадал надолго, и тогда Шоорану представлялось, что в это время его недруг, скрывшийся в бездне, возделывает там свое поле, заготавливает отвратительный подводный наыс, вялит мясо, а, кончив дела, всплывает, чтобы продолжить гонку за илбэчем.
Кроме того, во время домашних работ его не покидало ощущение, что вся жизнь лишь померещилась ему, а на самом деле не происходило ничего, и он после ухода старика так и живет один. Опасаясь за рассудок, Шооран вслух рассказывал себе историю своей жизни, потом доставал карту и бесконечно измерял расстояния – сколько еще осталось до страны добрых братьев. Выходило уже не так много, большую часть пути Шооран прошел, и если бы поставленные им оройхоны вытянуть в цепочку по два, он давно уже достиг бы цели. Но и без того «страна Шоорана», как называл он ее, тянулась на день пути, ходить из конца в конец становилось все дольше и утомительней, так что, в конце концов, Шооран перебрался на другой сухой остров и освоил новое поле.
К этому времени им было построено шесть с половиной дюжин оройхонов. Если верить легендам, один лишь Ван сделал за свою жизнь больше. Но Ван жил долго и был прославлен в поколениях.
Когда одинокая жизнь стала почти привычной, появилась неожиданная проблема: куда девать время? Все-таки человек не двужильный и не может работать без передыха, а значит, наступит вечер, когда не хватит сил поставить оройхон, и выпадет из руки серп, а недоделанный гарпун вызовет лишь чувство отвращения. В такой вечер надо сидеть, прислонившись к тэсэгу, лениво глядя вдаль, неспешно перебрасываться словами с соседом или под звон сувага слушать долгие, перетекающие одна в другую истории, что заунывно выпевает забредший на оройхон сказитель.
У Шоорана не было семьи, друзей, ни даже соседей. Но был простор, зреющее поле, а главное – много одиноких вечеров. И он сделал себе суваг. Подпилил хищные зубы на изогнутой рыбьей челюсти, сплел из живого волоса струны, натянул их, намотав на колки зубов, и с тех пор подолгу будил красную вечернюю тишину звоном дрожащего волоса. Иногда сидел и пел до самого утра, а утром вставал и отправлялся к далайну.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
