удовлетворённо. Его тело расслабилось, кошмар отступил. И Иллидан, глядя на него в полумраке хижины, позволил себе почувствовать то, от чего бежал десять тысяч лет.
Не страх потери. Не уязвимость привязанности. А просто — благодарность за то, что это существо было в его жизни. За то, что он смог его спасти. За то, что у него было что-то, ради чего стоило рисковать.
Что-то, что делало его не просто выжившим, но по-настоящему живым.
*** Больше глав (на две главы) и интересных историй — по ссылке на бусти, в примечаниях автора к данной работе. Дело добровольное (как пирожок купить), но держит в тонусе. Графика выкладки глав здесь это никак не коснется — работа будет обновляться регулярно, работа будет выложена полностью:)
Глава 18: Второй Ритуал
Иллидан не спал уже третью ночь подряд.
Не то чтобы он не пытался — он ложился, закрывал глаза, позволял телу расслабиться. Но каждый раз, когда сознание начинало дрейфовать к границе сна, оно натыкалось на что-то и отскакивало обратно. Как мяч, который бросают в стену — вот он летит, удар, снова краткое мгновение полета, и он снова в руках.
Этим «чем-то» были слова Цахик.
«Эйва видела, что ты сделал».
Простая фраза. Очевидная, если подумать — Эйва видела всё, что происходило на её планете, это была сама суть её природы как планетарного сознания. Но то, как Цахик это сказала… в её голосе было что-то, что не давало ему покоя.
Не осуждение и не похвала. Скорее… констатация чего-то важного. Чего-то, что имело значение за пределами простого факта спасения одного отдельно взятого палулукана из отдельно взятой реки.
Грум спал рядом, свернувшись в клубок, и его дыхание было глубоким и ровным. Он полностью восстановился после того дня — физически, по крайней мере. Иногда ему снились кошмары, и тогда его лапы дёргались, а из горла вырывались тихие скулящие звуки, но Иллидану достаточно было положить руку ему на бок, чтобы кошмар отступил. Простое прикосновение, простое напоминание: «Я здесь, ты в безопасности».
Для Грума всё было просто. Было страшно — стало безопасно — можно жить дальше. Его разум не застревал на пережитом, не анализировал, не искал скрытые смыслы. Он просто принимал то, что есть, и двигался дальше.
Иллидан завидовал этой простоте. Его собственный разум работал совсем иначе — всё анализируя, всё раскладывая по полочкам, всё превращая в уроки и выводы. Особенно те моменты, которые не вписывались в привычную картину мира.
А момент у реки — не вписывался. Он бросился в воду без расчёта. Без плана. Без взвешивания рисков и шансов. Его тело начало двигаться раньше, чем разум успел что-либо решить.
За десять тысяч лет такого не случалось ни разу. И теперь он лежал в темноте, глядя в потолок хижины, и пытался понять, что это значит. Что изменилось в нём — или что всегда было, но спало, похороненное под слоями тактического мышления и холодной логики?
И почему Эйва, по словам Цахик, сочла нужным это «увидеть»?
К четвёртому часу бессонницы он принял решение.
Грум поднял голову, когда Иллидан встал с ложа, и посмотрел на него своими полуслепыми глазами с выражением, которое можно было интерпретировать как «куда это ты собрался в такую рань?». За окном хижины небо только начинало светлеть — до настоящего рассвета оставалось ещё не меньше часа.
— Спи, — сказал ему Иллидан тихо. — Я скоро вернусь.
Грум издал звук, который мог означать «ладно» или «мне всё равно» или «только не забудь принести завтрак», и снова опустил голову на лапы. Через несколько секунд его дыхание снова стало глубоким и ровным.
Иллидан вышел из хижины, не издав ни звука. Деревня спала — только редкие сторожевые огни мерцали на платформах, да где-то далеко перекликались ночные птицы. Воздух был прохладным и влажным, как бывает перед рассветом, и Иллидан почувствовал, как его кожа покрывается мурашками.
Он знал, куда идёт. Знал ещё до того, как принял осознанное решение.
К Нейралини. К священному дереву. К тому месту, где он впервые по-настоящему соприкоснулся с Эйвой и едва не потерял себя.
Но на этот раз он шёл не по принуждению и не для ритуала. Он шёл по собственной воле, с собственным вопросом. И это, как он начинал понимать, меняло всё.
Тропа к Нейралини была знакомой — он ходил по ней столько раз за последние месяцы, что мог бы пройти с закрытыми глазами. Но сегодня, в предрассветных сумерках, она казалась другой. Более… живой?
Он замедлил шаг, прислушиваясь к своим ощущениям. Связь с Эйвой, которую он так долго и мучительно выстраивал, была здесь — тонкая, но ощутимая, как паутинка, касающаяся кожи. Раньше он чувствовал её только во время медитаций, в моменты намеренного погружения. Теперь она была с ним постоянно, фоном, который он научился не замечать.
Но сегодня он усилием мысли заставил себя прислушаться.
Он заметил, как растения вокруг тропы поворачиваются к востоку, где скоро взойдёт солнце — медленное, почти незаметное движение, но движение. Заметил муравьёв, несущих добычу в муравейник — их тропа пересекала его путь, и он остановился, чтобы не наступить, чувствуя через связь слабый отголосок их простого, целеустремлённого сознания. Заметил паука, плетущего паутину между ветвями — каждая нить была произведением искусства, математически точным и одновременно хаотически прекрасным.
Всё это было частью сети. Частью Эйвы. Частью того огромного, непостижимого целого, к которому он учился принадлежать.
Он шёл дальше, и его шаги стали медленнее, а внимание — острее. Как будто сама дорога к Нейралини была частью ритуала, подготовкой к тому, что ждало впереди.
На полпути он споткнулся о корень.
Это было настолько неожиданно — он, с его рефлексами, отточенными тысячелетиями, споткнулся о обычный корень! — что он едва не рассмеялся. Удержался на ногах, посмотрел вниз на виновника инцидента.
Корень был старым, узловатым, торчащим из земли под неудобным углом. Наверняка он был здесь всегда, но Иллидан никогда не обращал на него внимания.
«Ирония», — подумал он. — «Иду размышлять о связи с природой и спотыкаюсь о первый же корень на пути».
Может быть, это тоже было частью урока. Может быть, Эйва таким образом напоминала ему, что он — не выше и не отдельно от этого мира, а часть его, подчинённая тем же законам, что и всё остальное.
Или может быть, он просто не смотрел под ноги. С ней — с Эйвой — никогда нельзя было знать наверняка.
Нейралини в
