в книгу для чтения, о дражайший! – Тут она взвыла и всплеснула руками. – Но что мне это богатство, когда кровь сына моего сына взывает к отмщению? Я готова отдать все кровавое золото, а оно замешано на крови, мой любимый, – добавила она, устремив на Ламберта взгляд своих бусинок, – если найду того, кто лишил жизни моего любимца.
Зная, что ей можно довериться, и сочувствуя ее очевидному горю, Ламберт без колебаний раскрыл правду, какая была ему известна.
– Вашего внука застрелил не он, его застрелила она.
– Хай! – Джентилла снова всплеснула руками. – Значит, я была права. Мои старые глаза все видят, как кошка в темноте, хотя, когда он упал, ярко светила луна.
– Что? Вы знаете?
Ламберт снова отшатнулся – еще один сюрприз!
– Если это леди из язычников – знаю. Рыжая, крупная, как корова на лугу, и свирепая, как необъезженная жеребка.
– Мисс Гриби!
– Гриби! Гриби! Так мне сказала ваша роми, – взвизгнула старуха, в экстазе вскинув руки. – Я спрашиваю ее: «Кто эта рыжая лисица?» Она улыбнулась и говорит: «Ее зовут Гриби!»
– Почему вы спросили об этом мою жену? – спросил Ламберт, крайне удивленный.
– Хай, тогда она не была вашей женой, сэр. А почему спросила? Потому что я видела, как стреляли…
– В Пайна… в Хирна… в вашего внука?
– В кого же еще? В кого же еще? – воскликнула матушка Ракушка, хлопая в ладоши и притопывая ногами. – Он ведь что говорит мне, Измаил: «Бебе, говорит, – моя роми меня обманывает, собралась бежать с золотым господином этой ночью». А я говорю ему: «Не может быть такого, сын моего сына, твоя роми вернее звезд и чище золота». Но он говорит: «Вот письмо», – и показывает его мне. «Это все вранье, сын моего сына», – говорю я, мол, доверяй своей роми. А он бросает письмо и говорит: «Пойду туда ночью, не позволю им сесть в седло», а я ему: «Не надо! Не надо! Она тебе верна». Но он все равно туда идет, когда весь табор спит мертвым сном, а я вижу такое – и за ним, только чтобы не заметил. Спряталась я.
– Где спрятались?
– Не важно, милок. Укрылась я надежно и вижу, ходит он взад-вперед, кусает губы да руками размахивает. Потом я вижу – потому что Оливер сияла ярко, а Оливер – это по-нашему луна, милый, – что большая язычница обошла кусты и в них спряталась. Ну, я себе и говорю: «Что это ты, милая, задумала?» Только и поняла, когда она выстрелила, и сын моего сына упал замертво, что твой ежик. Потом она убежала, и я убежала, так все и кончилось.
– Почему вы не донесли на нее, Джентилла?
– Зачем, мое драгоценное сердце? Кто поверит старой цыганке? Еще, чего доброго, начальники скажут, что мою кровиночку я же и убила. Нет! Нет! Я хитра и терпеливо жду своего часа. Но час пробьет, я так и сказала твоей роми в Девоншире, и рыжую лису повесят. Видишь ли, мой дорогой, я ждала, когда какой-нибудь язычник скажет то, что знаю я, подтвердит то, что я видела своими глазами. Вот ты это и сказал, и теперь я могу поведать свою истину главному полицейскому в Уонбери, чтобы сын моего сына мог спать спокойно, зная, что зло докатилось до той, кто отправила его в мир иной. Милок мой, милок, драгоценный мой! – воскликнула пожилая женщина, бросаясь вперед и нежно поглаживая руку Ламберта. – Расскажи мне, как вы узнали, что узнали. Вы ведь были в хижине, или, может быть, на воздухе, приглядывая за своей любимой?
– Нет, – резко ответил Ламберт, – я, конечно, был в хижине, но в постели и спал. О преступлении я услышал только в Лондоне. А правду я узнал вот как, матушка! – и он быстро рассказал обо всем, что ему удалось узнать, вплоть до признания Сильвера, которое живописал в подробностях.
Пожилая женщина не сводила глаз с его выразительного лица и время от времени сжимала ему руку, когда что-то в его рассказе особенно ее поражало. В конце она отпустила его и, посмеиваясь, вернулась на свое место.
– Печальный дуккерин для рыжей лисы, – сказала Джентилла, ухмыляясь, как ведьма, каковой она и была. – Болтаться ей на виселице, и по справедливости!
– Согласен с вами, – неумолимо заявил Ламберт. – Ваши показания и показания Сильвера наверняка приведут ее на виселицу. Но если ее арестуют и обо всем раструбят газеты, каким позором покроется имя моей семьи!
Матушка Ракушка кивнула.
– Это чистая правда, мое любезное золото, – задумчиво произнесла она. – И я не хочу причинять боль вам с рани, ведь она была так добра ко мне. Я ухожу, – она быстро поднялась на ноги, – и буду думать. А что будете делать вы?
– Не знаю, – неуверенно произнес Ламберт. – Посоветуюсь с женой. Мисс Гриби, конечно, следует наказать за ее преступление, и все же…
– Так! Так! Так! А боро, – она имела в виду Гарвингтона, – конечно, дрянь человек, это мы знаем. Но позор ему – это позор и вам, а я не хочу, чтобы рани, добрая душа, страдала. Подождем! Да, подождем, мой драгоценный джентльмен, и посмотрим.
– Значит, вы пока будете молчать, – сказал Ламберт, останавливая ее у двери и пытаясь выведать ее намерения.
– Я долго ждала возмездия и могу еще подождать, сэр, – сказала матушка Ракушка, походя не столько на цыганку, сколько на почтенную вдову из богадельни. – Можете рассчитывать на мое молчание, пока…
– Пока что? Пока что?
– Неважно, – загадочно ответила старуха. – Кто согрешил, тому за свои грехи суждены страдания. Но это не вы, на вас никакой вины нет.
– Только без насилия, Джентилла, – сказал молодой человек встревоженно – вдруг не ведающая законов цыганская натура велит старухе наказать мисс Гриби безо всякого суда?
– Клянусь, что насилия не будет, мой любезный. Подождем, дадим девчонке разыграть свою карту, пока не узнаем, что у нее на уме, будем молчать. Дай мне ручку, мой дорогой, – она схватила его за запястье, повернула ладонью вверх, провела по линиям грязным пальцем. – Ждет тебя и твою роми удача, мой золотой, – промурлыкала она истинно по-цыгански. – Деньги, покой, честь, много детей, имя их будет безупречно. Увидишь своего сына и сына своего сына, мой благородный джентльмен, и со своей роми сойдете в могилу счастливыми, – она отпустила руку Ноэля. – Да будет так, как подобает истинному дуккерину, а когда удача тебе улыбнется, вспомни про Джентиллу Стэнли.
– Но, матушка, матушка, – сказал Ламберт, провожая ее до двери и все еще сомневаясь в ее намерениях относительно мисс Гриби.
Цыганка царственным жестом отстранила его.
– Никогда больше не увидишь меня, мой золотой, если звезды говорят правду, если линии твоей руки глаголят истину. Я вошла в твою жизнь, а теперь ухожу из нее, и что предначертано,
