— Только в Боге человек обретает вечную жизнь.
Узбек свирепо уставился на него.
— Рай существует только для правоверных, понял ты, свинья-ференги?! Завтра вечером будешь обедать в аду. — В тот же миг он поднялся и убрался.
Росс проглотил последний кусочек хлеба, а потом нарушил молчание:
— Надеюсь, никто не придает значения словам этого неприятного типа? Или, может, он и впрямь знает, что случится завтра?
Джулиет, став поразговорчивее с тех пор, как раскрылась перед Мурадом, заметила:
— Какой смысл прислушиваться к человеку, который, похоже, не в состоянии смириться со своими потерями?
— Ну и юмор у вас, британцев! — Мурад неодобрительно покосился на европейцев. — Но все это не имеет значения, ибо этот поросенок лжет. Откуда такой человек знает планы эмира?
— Очень похоже на то, что он сам все это выдумал, исключительно для того, чтобы нарушить наш ночной покой. Впрочем… — Росс смахнул крошки с колен. — Если завтра к каравану подойдут офицеры эмира с корзинами, все вы должны отойти в сторону. Если меня зарежут, то я не нуждаюсь в компании.
Росс поглядел на Мурада. Несколькими днями раньше Карлайл убедил юношу, что делом великой чести для того станет служение жене хозяина, если с ним что-то случится. Вспомнив тот разговор, Мурад согласно кивнул головой.
Переведя взгляд на Джулиет, Росс чуть ли не приказным тоном сказал:
— В случае чего держитесь от меня подальше.
Еще более неохотно, чем Мурад, Джулиет кивнула, а потом отвела взгляд. Удовлетворившись, Росс налил себе еще чаю, подумав: «По крайней мере на здравый смысл Салеха я могу положиться».
Попивая чай, он размышлял о том, как происшествие во время песчаной бури изменило характер их взаимоотношений с Джулиет. Как она и предполагала, выяснение отношений несколько разрядило ситуацию, правда, в известном смысле: Росс больше не пытался скрывать свои чувства от проницательных глаз жены, и они спокойнее переносили общество друг друга.
Впрочем, на самом деле ситуация лишь усложнилась, ибо его медленно закипавшая страсть, казалось, вот-вот выплеснется наружу. Может, не надо было ему целовать Джулиет, какой бы желанной и распаленной она ни была.
Жена же не просто желала его: она сгорала от вожделения, и то, что Росс знал это, постоянно терзало ее, особенно по ночам. А Росса все время преследовали чуть ли не осязаемые воспоминания о ее гибком стане, о том, как она извивалась под ним, о ее жадных губах и руках, ласкавших его. Он приходил в ярость оттого, что в памяти его всплывали далекие воспоминания прошлого, возрождая ощущения ее лона, когда они, не раздумывая ни секунды, безрассудно предавались любви.
Он хотел преподать ей урок, а вместо этого сам едва не потерял голову, до сих пор не вполне понимая, отчего не решился на главное. Тот факт, что несколькими минутами раньше Джулиет полностью отвергла его как любовника, лишь раззадорил его. Видимо, сыграл роль его инстинкт самосохранения. Где-то глубоко в подсознании он сохранил остатки разума, способность мыслить логически и потому прекрасно сознавал, что будет величайшей ошибкой вступить в любовную связь с этой безумной амазонкой, на которой он женат. «Ведь после того как пыл Джулиет угаснет и кровь остудится, она наверняка станет презирать меня за то, что я воспользовался ее минутной слабостью. К тому же отношения между нами и без того уже стали довольно причудливыми», — рассудил он. К сожалению, столь мудрое поведение Росса не могло потушить медленный, разрушительный огонь, который пожирал и мучил его всякий раз, когда он думал о Джулиет. Закончив пить чай, он вознес безмолвную молитву за просторные, скрывающие тело азиатские одежды. Однако его страсть имела и положительные стороны, ибо отвлекала от неразрешимой дилеммы — зарежут его завтра утром, как праздничного барашка, или нет.
Над костром тем временем нависла гнетущая атмосферa, несмотря на то что ни один из участников путешествия не заговаривал о возможной участи Росса. До сих пор сколько-нибудь значительную опасность для них представляла только природа; отныне же врагами, и куда более грозными, станут люди.
После полной тревог и раздумий ночи Росс облачился в английский костюм. Он уже говорил Джулиет в Сереване, что если и рассчитывает на какое-либо внимание, то только благодаря своему статусу соотечественника и родственника Иана. Его хорошо сшитый синий сюртук, белая рубашка и коричневые бриджи не оставляли никаких сомнений в том, что он европеец. Он даже надел на голову свою черную шляпу, фасон которой позволял ее складывать. В силу необходимости сохранять респектабельный вид Росс и захватил ее с собой.
Узбек с крысиной физиономией, очевидно, прошелся со своими байками по всему каравану, ибо попутчики стали сторониться Росса. Некоторые просто-напросто старались избегать общения с ним, другие же, завидев ференги, устремлялись прочь, как от прокаженного. Росс, учитывая репутацию эмира, по-донкихотски оправдывал их.
Тем не менее день начался спокойно. К полудню караван оставил бездорожную пустыню позади и двинулся по тенистой, с растущими по сторонам тополями дороге. На абсолютно плоской земле, насколько хватало глаз, повсюду произрастали орошаемые сады и поля. После безлюдных Каракумов эта страна казалась процветающей и густонаселенной, ибо по дороге в обе стороны стремился непрерывный поток тяжелогруженых пони, которые соперничали с усталыми осликами, тянущими повозки с большими колесами.
Путники миновали деревню Шар Ислам и оказались лишь в пяти-шести милях от самой Бухары, когда Росс вдруг заметил впереди огромное облако пыли.
Вряд ли обычные путешественники мчались на такой скорости в самую жару, посему Росс обратился к Мураду, обладавшему самым острым зрением:
— Можешь разобрать, что там за отряд приближается к нам?
Молодой перс прикрыл глаза ладонью и прищурился.
— Скачут трое. Одеты, как придворные, и двое из них с корзинами.
Вспомнив слова вчерашнего узбека с крысиным лицом, Росс мигом подобрался: «Когда-то, покинув Константинополь, я тоже рисковал, но совсем не так, как сейчас, в этих диких, почти не обитаемых землях. В Бухаре тем не менее меня поджидают иного рода опасности: ведь добровольно отдать себя в руки страдающего ксенофобией безумца — это то же самое, как если бы муха уселась на паутину и попросила паука о пощаде.
До сегодняшнего дня еще существовала возможность повернуть назад, но при этом я не забывал, что могу и не вернуться. Если за мной действительно выслали приспешников эмира, то вполне вероятно, что меня убьют в ближайшие полчаса». Росс, впрочем, рассчитывал, что его скорее засадят в тюрьму, чем зарежут на месте, даже если приближающиеся всадники настроены враждебно.
