я узнала, отсутствие Морозова выглядит, словно тщательно спланированная насмешка.
Издёвка, намеренно подстроенная Аидом.
Он же так любит выводить меня на эмоции…
Пальцы сами собой тянутся к телефону, чтобы набрать номер Егора и устроить ему допрос с пристрастием. Добиться правды любой ценой. Но в итоге я лишь сжимаю смартфон в руке, а потом и вовсе швыряю его на диван.
Нет. Хочу видеть лицо Морозова в этот момент.
Нужно занять себя чем-то. Иначе я просто взорвусь от нетерпения.
Столовая — единственное место, где я не чувствуя себя чужой в этом доме. Так что уже спустя несколько минут я оказываюсь на первом этаже.
Кухня встречает меня стерильной чистотой.
Ужас.
Как в операционной…
Морщусь. От нетерпения навести здесь свой порядок, чешутся руки. Поэтому я даю себе полную свободу.
Желая привнести в столовую хоть немного уюта, открываю холодильник. Достаю оттуда яйца, молоко и сливочное масло. Ещё некоторое время роюсь в шкафах, чтобы найти муку, соду, сахар, соль, ванилин и сковороду.
Бабушкин рецепт блинчиков — мой единственный кулинарный шедевр.
И если и благодарить Егора за то, что он помог Кате, то только так. Словами я опять могу всё испортить.
Готовлю тесто. Вбиваю яйца в муку, сыплю щепотку соли и соды, добавляю сахар. Лью молоко тонкой струйкой и тщательно всё размешиваю, чтобы не было комочков. Монотонные, привычные движения успокаивают хаос в голове. Но пока руки заняты делом, утихомирившиеся мысли постоянно возвращаются к Егору.
Как он узнал о Кате? Почему решил помочь ей? И почему ничего мне об этом не сказал?
Так проявляется его тотальный контроль? Или это та самая ответственность передо мной, как мужа, о которой он мне говорил?
Но, что бы там ни было, помочь абсолютно незнакомому ребёнку, молча, ничего не требуя взамен — это душераздирающий поступок. И он всё меняет. Переворачивает с ног на голову всё, что я знала об этом мире и о людях, живущих в нём.
Это человечно. По-мужски.
И это не то, чего ты ожидаешь от богатого сноба.
В этот момент стена, за которой я пыталась спрятаться от Егора, рассыпается в прах. И понимание того, что я сознательно предаю человека, который спас от Антона не только меня, но и семью моей подруги, ранит больнее ножа.
Но самое ужасное — после этого я не смогу прикрываться тем, что презираю Егора и его образ жизни. Не смогу заставить себя держаться от него подальше, приводя один разумный довод за другим. Потому что каждая частица моего существа буквально кричит о том, что, как бы парадоксально это ни звучало, фиктивный брак с Егором — единственное настоящее среди всей этой паутины лжи.
Даже несмотря на все его тайны.
Катя не могла поступить иначе. Антон шантажировал её ребёнком. Но Егор мог. Мог, но выбрал помочь чужим людям, хотя не был обязан. И только я добровольно пошла на сделку с монстром, прикрываясь благородными побуждениями. Убедила себя, что спасаю репутацию Егора и его отношения с отцом.
Но так ли это на самом деле?
Была ли я честна с собой в момент, когда делала выбор?
Первый блинчик прилипает к раскаленной сковороде. К горлу подкатывает комок разочарования. С рычанием содрав неудавшийся блин лопаткой, отправляю его в мусорку. Второй получается лучше. Ровный, золотистый. Я смазываю его маслом, и аромат выпечки, наконец, наполняет кухню, делая её чуть уютнее.
Так пролетает время. Стопка увеличивается на глазах, но я этого практически не замечаю.
Я никого не жду. Просто готовлю блинчики, потому что проголодалась.
Переложив очередной идеально кружевной блинчик на тарелку, вдруг слышу щелчок входной двери. Сердце на мгновение замирает, а затем срывается в бешеный галоп. Живот скручивает спазм, как в детстве, когда ты впервые раскачиваешься на качелях.
Я даже не успеваю сообразить, как начать разговор и что сказать, потому что Егор буквально через пару секунд заходит на кухню. Я растерянно хлопаю ресницами, застыв с лопаткой в руке и радуясь тому, что не успела начать жарить новый блинчик.
Он бы точно сгорел.
Взгляд парня скользит по мне, по стопке блинов, и в уголках его губ появляется лукавая улыбка.
— Выглядит аппетитно. — Кончик его языка скользит по губам, и у меня создаётся стойкое ощущение, что Егор сейчас не про блины. — Проголодалась?
Боже, и почему мне так неловко?
Ах, да… То, что произошло между нами в машине…
Но вопрос, который вертелся в голове всё это время, срывается с губ раньше, чем я успеваю покраснеть и снова повестись на провокацию Морозова:
— Откуда ты узнал про Катю?
Егор не отвечает. Вместо этого он неспешно подходит к столу. Берёт самый верхний, ещё горячий блинчик, сворачивает его в трубочку и откусывает кусок.
Словно завороженная, смотрю, как Морозов медленно и с явным, почти животным наслаждением, съедает весь блинчик. Да ещё и не стесняется облизать каждый палец, глядя мне прямо в глаза.
И почему-то такое простое действие кажется мне верхом разврата.
Намёком на что-то неприличное.
— Вкусно до безобразия, Луна, — ухмыляется, разомлев, как кот, греющийся на солнышке. — Молоко осталось?
Молочка ему ещё подавай…
Точно котяра!
Я молча перевожу красноречивый взгляд на холодильник. Егор достает бутылку и отпивает прямо из неё. Запрокинув голову, он демонстрирует мне свою жилистую шею во всей красе.
И я куда-то проваливаюсь.
Наверное, в пучину своих потаённых, тёмных фантазий, о которых до этого момента даже не догадывалась…
Кадык парня активно дёргается в такт глоткам. Егор пьёт так, будто не пил несколько дней. Жадно и быстро. И, почуяв возможность сбежать, коварная капля молока пробирается мимо его рта. Скатывается по волевому подбородку. Проделывает дорожку по мощной мужской шее вниз и исчезает за воротом белой рубашки, расстёгнутой на две пуговицы.
От увиденного бросает в жар. Воспалённый разум вдруг подбрасывает мне одну картинку развратнее другой. Внутренности скручивает от желания прильнуть к Морозову. Повторить влажную дорожку на его коже своим языком и…
Ужаснувшись собственным желаниям, резко зажмуриваюсь. Шумно втягиваю носом воздух и облизываю вмиг пересохшие губы.
Оказывается, всё это время я практически не дышала.
Пользуясь моим замешательством, подлый мажор подходит так близко, что я чувствую исходящее от него тепло и терпкий запах одеколона.
— Столько напекла, а сама до сих пор ничего не съела, — цокает недовольно, большим пальцем стирая пятнышко муки возле уголка моих губ.
Прикосновение обжигает, словно капля раскалённого масла, попавшего на кожу. Наши взгляды сталкиваются, как два метеора, и взрыв от столкновения запускает горячую волну по всему телу.
— Сядь
