от окисления и в условиях производства, и в условиях эксплуатации. Ко всему прочему она не только не вызывает расслоения резины, она, наоборот, повышает склеиваемость слоев. Вот почему я убежден, что три процента восков, которые ввел сибирский завод в резину, ни в коем случае не являются ни причиной брака шин, ни причиной аварии. И странно, что Олег Фабианович видит подтверждение своей теории в одной-единственной аварии. А что, если она случайна? Если произошла по другим причинам? Ни один научный работник, не отягченный жаждой во что бы то ни стало доказать свою правоту, защитить честь мундира, не позволит себе делать выводы на основе одного, пусть даже вполне убедительного случая. Вы, Олег Фабианович, простите меня, ведете себя в отношении товарища Брянцева, как забывший о презумпции невиновности прокурор в отношении обвиняемого. Вы намеренно позволяете себе толковать происшествие под Ташкентом во вред Брянцеву и его теории. Во имя чего это делается? Чтобы утвердить свою точку зрения? Ведь других неприятностей с этими шинами нет? Ведь нет, товарищ Брянцев?
Брянцев молчит. Сообщить о том, что в Ашхабаде развалились шины, — значит признать себя побежденным и навсегда поставить крест на дальнейших исследованиях. А не заявить об этом постыдно. Он, правда, не знает, каковы причины выхода из строя ашхабадских шин. Может, плохая сборка, или какие-нибудь другие дефекты, не связанные с антистарителем. В любом случае все рухнет из-за нелепого совпадения случайностей. С перепугу новую технологию отменят, попробуй потом восстановить ее. Так что же предпринять? Держаться до конца? А если предположить худшее — что в исследованиях что-то не учтено и завод продолжает выпускать аварийные шины. По закону больших чисел этого быть не может — количество брака к количеству выпущенных шин слишком ничтожно. А вот для Средней Азии, для высоких температур соотношение резко ухудшается. Но прежде чем решить конкретно, как действовать, он должен сам во всем разобраться. И дернул его черт послушаться Хлебникова и вернуться в Москву, когда гораздо умнее было бы на свой страх и риск лететь в Ашхабад и посмотреть на шины своими глазами. А пока, что раз уж нашелся такой надежный защитник, как Дубровин, надо попытаться выиграть сражение.
— Случай пока один, — придав голосу как можно больше убедительности, говорит Брянцев и замечает благожелательную реакцию на лицах. Даже холодные глаза Кузина потеплели.
— А Ашхабад? — следовательски прищурившись, спрашивает Хлебников. — Это еще четыре точки, по которым можно выводить кривую зависимости.
— Какой Ашхабад? — разыгрывает недоумение Брянцев, холодея от мысли, что его вот-вот уличат во лжи, и пытаясь волевым усилием унять дрожь, шмыгнувшую меж лопаток, однако повторяет, добавив голосу уверенности: — Какой Ашхабад?
Надменно хмыкнув, Хлебников факирским жестом вытаскивает из груды бумаг, заполнивших портфель, телеграмму и, чеканя слова, читает:
— «В автохозяйстве номер четыре опытные шины сибирского завода на третий день вышли из строя. Отслоение беговой дорожки».
Положив телеграмму на стол и прихлопнув ее ладонью, уничтожающе смотрит на Брянцева.
— Н-ничего не понимаю, — качнув головой, тянет Брянцев. — Дайте-ка мне, пожалуйста, телеграмму.
Лики многих из сидящих в кабинете изменились — у кого челюсть отвисла, кто заалел, кто напрягся, а у кого в ехидной усмешке рот до ушей растянулся. Разная реакция у людей, Брянцев это отчетливо видит.
— Если об Ашхабаде вы не знаете — это плохо о вас говорит, а если знаете и утаили — еще хуже. Так знаете или не знаете? Давайте в открытую, не наводите тень на плетень, — напористо повторяет Хлебников, игнорируя просьбу Брянцева.
Форма вопроса такова, что не ответить на него нельзя, но и ответить правдиво, когда на карту поставлены и исход большого дела, и собственная репутация, невозможно.
— Я хочу прочитать телеграмму своими глазами. Имею я право в конце концов? Или у меня одно право — выслушивать предвзятые сентенции? — идет в контратаку Брянцев.
Хлебников, однако, выполнить просьбу не помышляет — о том свидетельствует принятая им поза — вольно откинулся на спинку кресла.
— Кто прислал телеграмму? — интересуется Самойлов, предоставивший на длительное время спорящим полную свободу, — ему явно надоела эта игра в кошки-мышки.
— Какое это имеет значение? — юлит Хлебников.
— Сейчас все имеет значение! — вскипает Самойлов. — И перестаньте, пожалуйста, Олег Фабианович, разыгрывать здесь роль начальника разведки, пекущегося о конспирации своей агентуры!
Хлебникову не остается ничего другого, как протянуть телеграмму.
Прочитав текст, Самойлов обращается к Брянцеву:
— Кто такой Карыгин? — И тут же вспоминает: — А, это проштрафившийся бывший секретарь обкома, что сидит у вас на кадрах.
— Угу, — подтверждает Брянцев, вспомнив старую истину, что один враг может причинить больше вреда, чем сто друзей принести пользы, — враги куда активнее. Не сдержав себя, глухо произносит:
— Ну и сукин сын. Я дал ему указание послать в Ашхабад человека, чтобы выяснил причину отслоения, а он…
Хлебников расплывается в торжествующей улыбке.
— А Брянцев, оказывается, человек скрытный. Все знает, но делает невинные глаза и говорит то, что есть на самом деле, только когда деваться некуда. Ну и артист!
— Просто он не спешит с выводами, — вступается за Брянцева профессор Дубровин. Передвинув очки на самый кончик носа, присовокупляет, сожалеюще покачав головой: — А вот вы, Олег Фабианович, проявляете излишнюю торопливость. Непозволительную для ученого. Да-с!
— Верно, я тороплюсь! — не утратив бодрости духа, соглашается Хлебников. — Тороплюсь предупредить сотни, а возможно, и тысячи аварий! А что касается ваших теоретических домыслов, уважаемый Клавдий Яковлевич, то вынужден заявить: все они умозрительны, поелику вопрос старения резины отнюдь не вашей компетенции!
Лицо Дубровина, мирное, благодушное, с наивными детскими глазами, заливает краска возмущения. Все ждут, что он взовьется, но нет, профессору и на сей раз не изменяет выдержка.
— Простите, коллега, я на это совещание не напрашивался, — размеренно говорит он, в отличие от других поднявшись. — Меня пригласили как представителя Центрального научно-исследовательского института шин, очевидно доверяя как специалисту. Позвольте предположить, что, выскажи я мнение, соответствующее вашему, мою компетенцию вы не подвергли бы сомнению. Далее. Следуя вашему примеру, я вынужден отбросить соображения вежливости и такта и сказать вам, дорогой Олег Фабианович, что я никогда не заедал заводских работников за то, что они разгрызли орешек, который оказался не по зубам мне, и не навязывал свою державную волю. Вот так-с. — И как ни в чем не бывало сел на место.
Чувствуя, что Дубровин склонил людей на свою сторону и не найдя, чем ответить на его выпад, Хлебников решает ввести в бой главный резерв. Он выразительно смотрит на Чалышеву, но, увидев, что та не воспринимает безмолвную команду, наседает:
— Ксения Федотовна, вы приглашены сюда не в
