избавиться от нее.
Ее лицо раскраснелось, мне кажется, что она вот-вот заплачет.
— Это не имеет смысла, — бормочу я. — Какой смысл во всем, если ты не счастлива? Жизнь — это не то, что ты должна просто принимать. Жизнь не должна вызывать у тебя слезы в потоке машин.
— Отвяжись, — фыркает она. — Я не плачу, просто у меня аллергия на кретинок. Если ты не заткнешься, у меня распухнет лицо, а потом перехватит горло, и я умру. У тебя, случайно, нет при себе шприца с «Эпипеном»? Я не ношу его с собой, потому что редко сталкиваюсь с такими кретинками.
— Ладно, — сдаюсь я, проверяя, что Милли, забывшись, по-прежнему сопит сзади. У нее приоткрыт рот, и я подавляю в себе желание что-нибудь бросить туда. — Отлично, я больше не буду тебя спрашивать, счастлива ли ты. Но на всякий случай еще раз предлагаю: если тебе нужно будет о чем-то поговорить, ты знаешь, где меня найти.
Теперь Джен молчит и, повернувшись ко мне, смотрит на меня проницательным взглядом. Я с надеждой жду, широко раскрыв глаза. Ну вот, возможно, я пробила ее броню. Джен говорит:
— Тебе кто-нибудь говорил, что у тебя огромная голова? Понимаешь, ОГРОМНАЯ голова? Абсолютно непропорциональная.
Я закатываю глаза, и на светофоре включается зеленый свет.
Той ночью я, наконец, ощущаю на себе, что значит разница во времени, долгие часы я лежу, уставившись в незнакомый потолок в этой странной пустой комнате. Я снова думаю о Джен. Меня так подавляло желание добиться всего, что есть у Джен — муж, ребенок, — а теперь я не могу представить себе ничего более удушающего и несчастливого. Но возможно, она счастлива. Возможно, она просто любит конфликтовать. Возможно, сегодняшняя ссора была просто недоразумением. Джен ясно дала мне понять, что не хочет моей помощи или совета, и я не в силах ничего сделать, если она отказывается поговорить со мной. Я здесь гостья, пришелец, неожиданно и ненадолго заглянувший в дверь ее жизни, и скоро я уеду обратно.
Театрально вздохнув, я поворачиваюсь на бок. Мне хочется отвлечься. Я привезла с собой альбом для эскизов, но он лежит в сумке на первом этаже. Я не уверена, что у меня есть силы так далеко отползать от своей кровати, чтобы достать его. Я думаю о картине, которую недавно начала писать, сидя в своей комнате в ГД, которая ждет моего возвращения. У меня чешутся руки. Это добрый знак, я знаю это. На картине — лицо, но я еще точно не знаю, чье это лицо. Оно кажется мне знакомым, особенно глаза, но я еще не могу сказать с уверенностью. Я чувствую, как меня внезапно охватывает возбуждение. Я всегда испытываю такое ощущение, когда пишу что-нибудь прекрасное. Кроме того, я без конца делала наброски. Если я хочу остаться здесь, в Лос-Анджелесе, я не должна расставаться с этим ощущением. Возвращение к искусству было моим единственным достойным поступком за последние несколько катастрофических недель.
К трем часам ночи у меня лопается терпение, и я тихо отправляюсь на разведку этого до смешного огромного дома, чтобы найти свой альбом для эскизов. Я на цыпочках выхожу из комнаты, испытывая странное чувство, словно я в перевернутой вселенной. Пробуждение среди ночи в чужом доме очень возбуждает и одновременно пугает. Ощущение то же, что испытываешь, когда остаешься в школе после уроков. Вокруг тишина и спокойствие, я иду на кухню попить воды. Но, дойдя до крана, подавляю в себе вопль, заметив стоящую в темноте фигуру.
Это Джен. Она неподвижно стоит у окна и пристально смотрит на улицу. Не лунатик ли она? Я делаю шаг к ней, и она оборачивается.
Когда она видит меня, ее лицо сморщивается, и внезапно она начинает горько плакать. Джен, которая никогда не плачет. Джен, которую я никогда не видела плачущей. Джен, которая не плакала у меня на глазах даже тогда, когда умерла мама. Джен. Теперь она устало опустилась на стул и, сжавшись, рыдает, морщась, как от физической боли.
Не проходит и нескольких секунд, как я оказываюсь рядом с ней, я падаю на колени у ее стула и обхватываю ее руками. Склонившись ко мне, она продолжает плакать.
Я крепче обнимаю ее, понимая, какой жалкой эгоисткой я была.
Ссора с друзьями? Несколько неудачных свиданий? Как я могла хотя бы на секунду подумать, что это действительно проблемы? Я была такой эгоистичной, что даже не понимала, что моя сестра по-настоящему страдает. Все это имеет отношение к ее браку.
Мы сидим так несколько минут, пока Джен оплакивает себя. Всякий раз, когда мне кажется, что она сейчас остановится, Джен начинает снова, и к тому моменту, когда она в конце концов успокаивается, у меня от боли ноют руки. Я по-прежнему молчу, но чувствую, что Джен почти готова открыться.
— Я хотела, хотела уйти от него, — говорит она, все еще уткнувшись лицом мне в плечо.
— Просто это… это не та жизнь, какой мне хотелось. Эндрю все время на работе, я никогда не вижу его. Милли едва узнает его. Вчера они столкнулись, и она прямо-таки завопила от страха. Я думала, что, когда мы переедем, будет лучше, что мы сможем больше времени проводить вместе, но стало хуже. Я никого здесь не знаю, и мне нечего делать. Я даже пыталась подружиться с уборщицей, но она сказала, что я придираюсь к ней. Мне кажется, что, устраивая свою жизнь, я не понимала, на что соглашаюсь. Я не знаю, что делать. Я думаю, что мне нужна передышка.
Я молчу. Бедная Джен. Вот почему она не хотела, чтобы я приезжала, ей не хотелось, чтобы я увидела ее такой печальной.
— Так передохни, — тихо говорю я. — Вы с Милли поедете домой вместе со мной. Это может стать запоздалым сюрпризом на папин день рождения, ты знаешь, как они ему нравились. Выдели для себя пару недель и поразмысли, чего тебе хочется.
Она смотрит в пол, и я не знаю, о чем она думает.
Я продолжаю.
— Я понимаю, ты думаешь, что жизнь должна идти своим чередом, следовать некоему образцу, но не обязательно, Джен. Ты можешь жить самостоятельно. Это не так плохо, как тебе кажется.
Она смотрит на меня, вытирая лицо.
— Я сейчас не могу принять решения, не говори никому, что твоя единственная сестра — такая бедолага, — с горячностью говорит она. Я сочувственно киваю.
— Никогда не скажу, — говорю я, хотя, возможно, вру.
Она продолжает.
— Но я думаю, что ты права. Возможно,
