— Может, мне железа-то сейчас надрать, а? — спросил он. — Пока я на острову?.. Привезу железа, покрою избу и заживу! У нас кто хорошо живет, у всех избы железом крыты.
Гудошников понял, что не только одной зимы, а и года не хватит, чтобы перевернуть сознание Ильи. Его, как размокшую и погибающую книгу, нужно было перелистывать по странице, сушить и счищать грязь, наслоившуюся веками…
Весной, после ледохода, к острову пристали рыбаки. Никита договорился с ними перевезти бочки с книгами на берег, а там уж идти к председателю сельсовета на поклон и просить подводы. Узнав о скором отъезде, Илья затосковал. Гудошников ждал, что он убежит и спрячется где-нибудь, но Потехин без лишних слов начал катать бочки в баркасы. Он не просил Никиту заступиться, замолвить слово, помочь как-то облегчить его судьбу. И не просился больше «драть железо» с куполов, хотя и поглядывал на сверкающие маковки собора. Он по-мужицки жадно работал и потел, как пахарь на полосе.
Баркасы с бочками уже отошли от острова, когда Гудошников увидел бывшего узника Северьяновой обители. Он стоял на возвышенности, опершись на игуменский посох, которым бит был в течение семидесяти лет, и глядел на отплывающих. Казалось, он, будто сфинкс, стоит здесь уже века и простоит еще, только бы не кончилась жизнь и не случилось Второго Пришествия…
Кануны и каноны
Метели над Русью — белого света не видать. Захирела русская земля, который год уж рыщут над нею западные ветры, метут снега, засыпают города и веси. Волки под самыми стенами воют, будто сторожевые всю ночь перекликаются — слу-у-ушай!.. Караулят одиноких путников, упряжку конную, забредшую в поля. Чуть заметят — окружат, порвут в клочья, а пурга тут же и залижет, упрячет следы.
И западные же ветры нанесли беду на Русь.
Как сел патриархом Никон, так отринул древлее благочестие и стал новые обряды вводить да святые книги исправлениями марать. Всколыхнулся народ, будто снег в метель, кто за Никоном пошел, кто против восстал, а кто и вовсе не знает, где правда и как теперь молиться ему, Христу-спасителю. Куда ни глянь — метель да смута…
Буранным сереньким утром вдруг застучали в ворота Северьяновой обители: кого несет в этакую непогодь? Чернец, что снег во дворе разгребал, прильнул к бойнице — и скорее к игумену Лариону:
— Владыко! Государевы люди у ворот!
Вскинул голову Ларион, желваки заходили, аж борода зашевелилась, а нос заострился, ровно у покойного.
— Открывай, коли государевы. И скажи, чтобы лишний народ-то со двора ушел, не выставлялся.
Откопали ворота от снега, распахнули, пропуская крытый возок и верховых стрельцов. Игумен навстречу вышел, но подходить к возку не спешил: пускай приезжие объявятся, кто такие.
Из возка архиепископ Арсентий появился, поправил клобук и воззрился на игумена. Воевода Поспелов с коня соскочил, бросил поводья стрельцу, а за ним уж и все стрельцы спешились — кто уши оттирает, кто сосульки с усов да бороды обламывает.
Арсентий — молодой, чернобородый, глаза на круглом лице так и жгут. Года не минуло еще, как в новый сан рукоположен. Много их, молодых да сановитых, стало при Никоне. Говорили, Арсентий этот самолично какого-то иерея из сельской церквушки камнями до смерти забил. Суров архиепископ, зело жесток, сказывают, особо когда при нем новые никонианские обряды хают да древлее благочестие славят.
Опустился Ларион на колени перед Арсентием, однако же тот не благословил и руки для целования не подал.
— Ведомо мне, Ларион, что ты святейший указ не сполнил, — проговорил Арсентий и посохом о снег пристукнул. — Будто по старым книгам обряды справляешь и крестишься двоеперстием?
Поднялся игумен, расправил спину — тяжело на восьмом десятке на коленях стоять. Воевода Поспелов на саблю руку опустил и глядит весело, ровно забаву какую ждет. Кафтан, золотом шитый, кудрявая борода взлохмачена, шапка набекрень — кажется, только что шкодничал, дворовых девок щупал, да служба отвлекла.
— Отвечай, игумен! — поторопил Арсентий.
— Клевета все, — сдержанно возразил Ларион. — Обряды справляем, аки патриархом указано…
— Клевета? — перебил архиепископ. — А ну, перекрестись!
Обернулся игумен ко главам собора, размашисто перекрестился троеперстием, а руку-то потом спрятал в длинный рукав и фигу состроил.
— Добро! — похвалил Арсентий, но глядел все недоверчиво, с лукавиной. — А теперь веди в храм да книги показывай, по коим обряды творишь и кои тебе исправить велено было. Стрельцов же вели в трапезную проводить. Пускай накормят их да обогреют.
Кликнул игумен библиотекаря Тихона, горбатого, бледнолицего монаха с клюкой. Приковылял тот, поклонился Арсентию, брякнул ключами. Не стар был Тихон, но болезнь его так согнула, что ходит и неба не видит.
— Экий ты! — рассмеялся воевода. — Ровно гусь шею-то несешь!
— Не смей! — одернул его Ларион. — Хворый он, грешно смеяться!
Поспелов лишь плечами повел, а все одно улыбается.
Отомкнул Тихон двери, пропустил вперед высоких гостей, сам же последним вошел и притаился у порога. Одна у Тихона была выгода от хворобы: чтобы поклониться, нагибаться ему не надо. Так и ходил он всю жизнь, ровно кланялся всем.
— А верно ли, что в обители беглые прячутся? — вдруг спросил Арсентий, ступая в глубь библиотеки. — Али снова клевещут?
Он снял с полки книгу, открыл, но глядел-то все на игумена, так и жег прищуренными глазами.
— Есть мирские в обители, — согласился Ларион. — Юродивые да нищие зимуют. Да работный люд — солевары, что с низов, с моря пришли.
— Про беглых сказывай! — оборвал его воевода. — Про тех, что святейшего указа ослушались и молятся по-старому.
— А ты не покрикивай! — сказал Ларион. — Чти сан святой и допрос мне не учиняй! Нету беглых, а какой есть народ в обители, так все православные.
Архиепископ будто забыл, о чем спрашивал. Посмотрел книгу, потеребил листы и вдруг бросил ее на пол. Игумен закаменел лицом, сжал посох, но смолчал. Тихон же за его спиной ахнул только и еще ниже согнулся. Тем временем Арсентий выбрал еще одну книгу, глянул вскользь и к первой бросил. Воевода же от слов игумена лишь пуще разошелся:
— Коли надо будет, и спрос учиним и правеж! И на стряску подымем, как Феодосью Морозову!.. А пока добром спрашиваю про беглых: они в обители есть?! Вот письмо к тебе, писанное протопопом Аввакумом, где он просит тебя принимать да привечать беглых раскольников.
— Про письмо знать не знаю, — сказал Ларион. — А беглых нету.
Между тем куча брошенных Арсентием книг росла. Стонал у порога горбатый Тихон, корежило его и гнуло к земле. Наконец архиепископ проверил всю библиотеку и встал подле игумена.
