— Коли надо будет, и спрос учиним и правеж! И на стряску подымем, как Феодосью Морозову!.. А пока добром спрашиваю про беглых: они в обители есть?! Вот письмо к тебе, писанное протопопом Аввакумом, где он просит тебя принимать да привечать беглых раскольников.
— Про письмо знать не знаю, — сказал Ларион. — А беглых нету.
Между тем куча брошенных Арсентием книг росла. Стонал у порога горбатый Тихон, корежило его и гнуло к земле. Наконец архиепископ проверил всю библиотеку и встал подле игумена.
— Тебе, Ларион, указ был книги править, — сказал он спокойно и лукаво. — И что править было отписано, и что совсем в огне пожечь. Почему указа не сполнил?
Игумен молчал, опустив голову, глядел на брошенные книги.
— Аль запамятовал? — не отставал архиепископ. — Аль от старости сознание твое помутилось? Аль и впрямь на стряску захотел?.. Гляжу я, излукавился ты, Ларион, но я тебе истинный путь укажу. Новые книги привез я. Нынче же на моих глазах молебен отслужишь по новым обрядам. А я погляжу, куда тебя потом — в пустыню либо в яму… А то отвезу вот в чисто поле да отпущу с миром. Нынче метельно на дворе, снег глубокий…
Ларион молчал, стиснув посох. Почудилось ему, будто за его спиной вырос кто-то и горой стоит.
— А эти к чтению не пригодны более. — Арсентий пнул книги, что валялись на полу. — Поганые они, еретические…
Молчал игумен, слушал. А за спиной-то все кто-то стоит и тоже молчит, пыхтит в затылок… Не выдержал, оборотился Ларион и глазам своим не поверил: Тихон разогнулся и уж почти прямой стоял, одной высоты с воеводой.
Стрельцы же откушали в монастырской трапезной, обогрелись — и снова на улицу, во двор. Умяли снег посередине, натащили дров из поленниц и выложили клеть вперемешку с соломой. Хоть и был приказ игумена всем мирским людишкам сидеть тихо по углам и не выставляться, да не стерпел кто-то — высунулся поглядеть, что там стрельцы во дворе делают. Выглянул и заорал благим матом. За ним другие подхватили, и полетело:
— На костер садить кого-то будут!
— Жечь! Жечь хотят!..
— У-о-о-а…
Вывернулся откуда-то юродивый, проскакал козлом по двору и зашептал так, что везде слышно:
— Самого владыку жарить будут Лариона!..
Будто колокольный перезвон разнеслась весть, и зароптал народ, полез из своих нор и углов, вывалил на двор, сгрудился, стабунился возле клети. Молчаливые краснорукие солевары, прокаженные в язвах, странники, юродивые и беглые раскольники в скуфейках. А метель все метет, белит толпу — и уж не понять, кто где. Даже стрельцов так снегом залепило — по одним бердышам и узнаешь.
— Да что же это, православные? За что мучения такия?!
— Ныне супостатам легше на Руси жить…
— На все воля Божья, терпите, православные!
— Тихо! Воевода идет!
Воевода кликнул стрельцов: трое из них со всех ног бросились к нему, а другие начали поджигать солому в клети. Огонь неторопливо высекли, трут раздули, потом от него тряпицу смоляную запалили и тогда уж огонь к соломе поднесли. Прикрывают его от ветра полами кафтанов, берегут, чтобы не задуло, радуются, словно костер разводят, чтобы хлёбово сварить или обогреться.
Притих народ, а кто и на колена пал, руки к небу — шорох от молитв да проклятий, сказанных шепотом.
— Идут! Идут!
От собора вереница людей потянулась. Шагают медленно, будто на погост покойника несут. Впереди архиепископ с посохом, глядит величаво, далеко, щурится от метели. За ним игумен Ларион тащится с книгами на руках — гнется, качается; потом стрельцы-молодцы — эти легко ступают, хоть и груз велик. Последним Тихон бредет, озирается и безголосо кричит черным ртом. Народ на Тихона глядит — что такое?! То хворый ходил, согнутый, как сосна на болоте, а здесь — эким дубом возвысился!
Воевода сбоку всех по сугробам ступает, режет снег красным сапогом, сабелькой позвякивает.
Остановились у костра, сбросили ношу и отступили к толпе. А пламя-то разгорелось, охватило поленья, искры в небе со снегом смешались.
— Сади книги! — приказал Арсентий и навис над Ларионом. — Эти книги богохульные, сади в огонь.
Ларион замер, не шевельнется. Несколько расторопных стрельцов похватали книги да начали их в огонь бросать. Целятся в самую середину, где пожарче, и летят книги, хлопают крышками, словно крыльями.
— Смирись, Ларион! — прикрикнул архиепископ. — Смиришься — помилую!
Молчит игумен, только бескровные губы шевелятся да глаза на проворных стрельцов зрят, жгут эти глаза Стрельцовы затылки не хуже огня. Не стерпел один средь государевых людей — раскосый, скуластый, в лисьей шапке, — оборотился к Лариону, сощурился:
— Пошто глядишь так?
— Креста на тебе нет… — проронил игумен..
— Есь-есь, — забормотал стрелец, сверкая глазами. — Крящен я, крящен… — и полез за пазуху черной от гари рукой.
Вырвал жар несколько испепеленных листов, взметнул к небу, и рассыпались они в воздухе белым крошевом. А за ними еще и еще, и не понять уже, то ли пепельная, то ли снежная метель метет над землей.
Народ же пятится от костра — жарко, паленым тянет. От некоторых книг-то, как от живого на огне, жареным пахнет — кожа горит. Вон на ком-то зипун затлел…
Пятится народ и молчит, привороженный, только лица краснеют — то ли от жара, то ли от холода. И Арсентий отступает, прикрываясь рукой от пламени, и воевода со стрельцами. Остался у костра один Тихон, прямой и твердый, как дерево. Сделал шаг к нему Ларион, но пошатнулся, взмахнул руками. Хорошо, кто-то подхватил его, не дал упасть. Архиепископ же не пристает пока к игумену, стоит неподалеку, молчит.
Вывернулся из толпы малец в драном тулупчике, солевара сын, протиснулся, пробрался сквозь народ — и к огню. Протянул иззябшие ручонки, греет, а сам все оглядывается на людей и улыбается беззубо.
— Те-епленько…
— Гляньте, гляньте! — заорал кто-то в задних рядах. — Тишка-то горбун! Эко чудо — исцелился!
Юродивый на четвереньках выполз — корзина на голове, вериги по снегу волочатся — завыл волком, глядя на огонь:
— О-о-о-у-у…
Подломился в ногах и упал на колена Тихон. Лицом к народу встал, а затылок печет, аж волосья трещат. Перекрестился размашистым двоеперстием, прохрипел:
— Господи! Что же вы творите, люди добрые? Почто дозволили слово огню предати?
Вздрогнул архиепископ, ударил посохом.
— Замолчь, диавол!
Ларион будто очнулся, поднял голову и заслонился рукой от пламени. Народ кругом огня пеной белой плещется, чернецы на колена пали, молятся, рты разинуты, двоеперстием воздух царапают.
— То не книги в геенне огненной — слово наше горит! — хрипит Тихон. — Слово горит!..
