– Вам этот дом нужен? – спросил шофер, освобождая Квиллера от этих отвратительных видений.
Такси остановилось прямо перед претенциозным особнячком, миниатюрным вариантом тех павильонов, что французские монархи строили для своих фавориток.
Интерьер Сорбоннской студии внушал благоговейный ужас скопищем сливочно-белого мрамора, белых ковров, белой мебели и хрустальных канделябров. Толстый тисненый ковер, казалось, был сделан из меренг. Квиллер ступил на него с осторожностью.
В доме стояла ватная тишина, пока из-за складной ширмы не появилась молодая темнокожая женщина редкой красоты.
– Bonjour, m’sieu[21]. Чем могу служить?
– У меня назначена встреча с мистером Буланже, – сказал Квиллер. – Я из «Дневного прибоя».
– Ah, oui[22]. Мсье Буланже на телефонье с клиенталь, но я доложу о вашем приходано.
Она виляющей походкой скрылась за ширмой, которая оказалась зеркальной, и Квиллер поймал собственное отражение, чопорно оценивающее ее удаляющуюся фигуру.
В тот же миг красивый негр с козлиной бородкой широкими шагами вышел из внутренних помещений.
– Хелло, – сказал он с улыбкой. – Я – Джек Бейкер.
– У меня назначена встреча с мистером Буланже, – повторил Квиллер.
– Я он самый и есть, – улыбнулся дизайнер. – Жак Буланже – для клиентов, Джек Бейкер – для родичей и прессы. Пойдемте ко мне в офис, s’il vous plaît[23].
Квиллер прошел за ним в бледно-голубую комнату с плюшевым ковром, бархатными стенами и изящными креслами. Задрав голову, он глянул на потолок, сплошь затянутый складками голубого шелка, собранного в центре в розетку.
– Мужчина, я знаю, о чем вы думаете, – рассмеялся Бейкер. – Это и в самом деле минувший день. Mais malheureusement[24], это то, чего ждут клиенты. Я из-за этого ослом себя чувствую, но это – заработок. – Глаза его были полны веселья, которое своей легкостью начало заражать и Квиллера. – Как вам нравится приемная? Мы только что закончили ее отделку.
– Мне кажется, она что надо, если вам по вкусу сплошное белое, – ответил Квиллер.
– Не белое! – Бейкер преувеличенно содрогнулся. – Это цвет минеральной воды Виши. В нем есть оттенок зелени лука-порея.
– Такого типа дизайн вы и делаете для своих заказчиков? – спросил репортер. – Мы хотели бы сфотографировать один из ваших интерьеров для «Любезной обители». Говорят, вы делаете множество интерьеров на Теплой Топи.
Дизайнер заколебался:
– Не хочу, чтобы вам показалось, будто я не расположен сотрудничать, но, vous savez[25], мои клиенты не гонятся за рекламой такого рода. И если совсем начистоту, оформление, которое я делаю на Теплой Топи, qu’ est-ce qu’on dit[26], не стоит освещения в прессе. Я его невысоко ставлю! Все мои клиенты – мещане. Им нравятся стертые клише, предпочтительно французские клише, да и то худшие. Эх, если бы я мог показать вам дизайн с воображением и бесстрашием… Пусть не слишком большого вкуса, но большой самобытности…
– Плохо дело, – сказал Квиллер. – А я-то надеялся, что мы услышим от вас великосветские имена вроде Даксбери или Пеннимана.
– Жаль, – откликнулся дизайнер. – Искренне жаль. А газетчиков я ценю. Фактически не кто иной, как американский репортер, и представил меня в Париже первой моей клиентке – миссис Даксбери. – Он удовлетворенно засмеялся. – Не хотите ли выслушать всю эту сумасшедшую историю? C’est formidable![27]
– Валяйте. Вы не возражаете, если раскурю трубку?
Бейкер начал рассказ с явным удовольствием:
– Родился я именно тут, в этом городе, на самом-самом дне, если вы понимаете, что я имею в виду. Каким-то образом я получил образование в колледже и закончил его со степенью бакалавра изящных искусств, которая давала мне право – та foi![28] – работать на дизайнерскую студию, развешивая драпировки. Потому-то я сберег свои гроши и поехал в Париж, в Сорбонну. C’est bien çа[29]. – Лицо дизайнера смягчилось. – И там-то я и был открыт мистером и миссис Даксбери – прекрасной парочкой, котиком и кошечкой.
– А они знали, что вы из их родного города?
– Mais non![30] Ради моды я говорил по-английски с французским акцентом и отпустил эту вот живописную бородку. Даксбери купили весь этот экзотический наборчик и – хвала им! – пригласил меня оформить их тридцатикомнатный дом на Теплой Топи. После чего все прочие значительные семьи и возжелали заполучить негра-дизайнера Даксбери из Парижа. Французского акцента я не оставлял, vous savez!
– А долго ли вы хранили тайну?
– Это давно не тайна, но, по правде говоря, скольких бы мы этим смущали? Так мы все и наслаждаемся этим маленьким безобидным divertissement[31]. Я притворяюсь французом, а они – не ведающими об этом. C’est parfait![32]
В офис, неся золоченый поднос, вошла изумительной красоты девушка. На подносе высились изящные чайные чашки, золоченый чайник, лежали ломтики лимона.
– Моя племянница, Верна, – представил ее дизайнер.
– Привет! – бросила она Квиллеру. – Дозрели для кайфа? Лимон или сахар? – У нее не было и следа французского акцента. Она была американизирована, очень молода, но наливала чай с аристократическим изяществом.
– А кто делал дизайн на Теплой Топи до того, как на сцену явились вы?
– Eh bien[33], – криво улыбнулся дизайнер, – это были Лайк и Старквезер.
Он подождал Квиллеровой реакции, но репортер был мастак скрывать свои чувства за густыми своими усами.
– Вы понимали, что увели у них всех клиентов?
– C’est la vie[34]. Клиенты – народ непостоянный. К тому же они – стадо баранов, особенно на Теплой Топи.
Бейкер был откровенен, и Квиллер решил действовать открыто:
– Как же вышло, что вы не добрались до банковского счета Джорджа Вернига Тейта?
Дизайнер взглянул на племянницу, а она – на него. Затем Джек Бейкер чарующе улыбнулся.
– В Тейтовой семье были какие-то сильные переживания, – осторожно сказал он. – Pourtant[35] Дэвид Лайк сделал славную работенку. Я бы ни за что не использовал в холле эти полосатые обои, да и лампы там самые невероятные, но Дэвид постарался вовсю. – Лицо у него переменилось, выразив печаль – то ли подлинную, то ли притворную. – И вот теперь я потерял лучшего своего конкурента. А какой в игре интерес, если нет соперничества?
– Я хочу написать статью о Дэвиде Лайке, – сказал Квиллер. – Не могли бы вы высказаться о нем как конкурент?
– Чтобы процитировать? – с хитрым взглядом спросил Бейкер.
– Как давно вы знали Лайка?
– С незапамятных времен. С тех пор, когда оба мы были весьма далеки от респектабельности. До того, как имя его стало – Лайк.
– Он поменял имя?
– Оно было труднопроизносимым и не очаровательным. Дэйв решил, что Лайк будет звучать куда более лайково.
– Вы были в хороших отношениях?
– Tiens![36] В высшей школе мы были дружками – парочка эстетов среди своры семифутовых футболистов и головорезов-тинейджеров. Втайне я чувствовал превосходство над Дэвидом, потому что у меня имелись родители, а он был сирота. Затем я окончил колледж и работал на него – измерял окна и сверлил в деревянных карнизах дырочки, так что Лайк смог, продавая драпировки по пять тысяч долларов, приступить к великосветским дебютам на Теплой Топи. Пока я иссушал себе мозги, учась в школе и моя посуду, чтобы заработать на кусок хлеба, он трудился над имиджем и обесцвечивал волосы – и кто знает, на что еще он тратил свои денежки. Это было обидно, приятель; это было обидно!
Квиллер с сочувственным видом попыхивал трубкой.
– Dites donc[37], я взял реванш, – широко улыбнулся Бейкер. – Я вернулся из Парижа и увел у него всю клиентуру на Теплой Топи. И чтобы это подчеркнуть, въехал в тот же дом, где он жил, – только в квартиру подороже, этажом повыше.
– Вы живете на «Вилле Веранда»? Я тоже.
– Шестнадцатый этаж, юг.
– Пятнадцатый этаж, север.
– Alors[38], мы с вами – пара снобов, – заключил Бейкер.
У Квиллера был еще один вопрос:
– Нет ли у вас предположений о мотивах убийства – как у конкурента, бывшего друга и соседа Дэвида?
Дизайнер вздрогнул:
– Qui sait?[39] Он был жесткий человек – как в личной жизни, так и в бизнесе.
– А я думала, он был клёвый-преклёвый, – заметила Верна.
– Vraiment, chérie[40], у него был прекрасный фасад, но он, скажем так, был не прочь всадить нож вам в спину.
– Я никогда прежде не встречал столь обаятельных людей, – сказал Квиллер.
– Eh bien! – Бейкер сжал челюсти и помрачнел.
– Ну, я, вероятно, увижу вас возле надгробия, – сказал репортер, вставая, чтобы уйти.
