— Я чудовище, — сдавленно всхлипывая, повторяла Китнисс, скорчившись в углу дивана и уткнувшись носом в подушку. — Я чудовище!
Люк обреченно вздохнул и осторожно опустился на диван рядом с сестрой.
— Ки-и-т, — он осторожно тронул ее за плечо, но та не отзывалась, продолжая всхлипывать.
Парень еще раз глубоко вздохнул и отвернулся. У него щемило сердце от слез сестры, и становилось очень неприятно, тяжело и горько на душе, но он ничего не мог для нее сделать — Китнисс его не слушала, сколько он ни старался.
— И что мне с ней делать? — спросил он у Лины, безучастно наблюдающей за ними, хотя знал, что та вряд ли скажет ему что-то новое — сестру Люк знал лучше остальных и всегда умел найти к ней подход, но теперь… Он окончательно перестал понимать, что происходит вокруг, и все больше злился — на себя, на варгов, на Приму…
Он понимал, что сделал все правильно — да и Китнисс тоже, — но совесть все равно продолжала грызть с утроенной силой.
— Не знаю… — в голосе Хранительницы сквозило напряжение, хотя внешне она казалась абсолютно спокойной. Словно и не было никаких проблем, не было варгов, предателей, драки с Примой в их комнате. — Я уже вообще ничего не знаю.
Она стояла, привалившись спиной к стене возле окна с покосившейся и вывороченной створкой, щерившейся остатками стекол, и равнодушно оглядывала комнату. Ей тоже было плохо, и Люк это видел: пустой отсутствующий взгляд и замкнутость говорили все за нее.
Невидящий, равнодушный к жизни, взгляд Лины вдруг задержался на мгновение на угольно-черном круглом отпечатке, оставшемся от ее огненного шара.
— Не слабо мы ее потрепали, — задумчиво произнесла она, не сводя глаз с опаленных огнем бежево-зеленых обоев. — Может все-таки стоило ее выслушать?..
Люк поднял удивленные глаза на Хранительницу: ее строгая жесткость и сдержанность обычно удивляли его, а, порой, даже и восхищали, но теперь в ее голосе чувствовались лишь сожаление и усталость.
— Может быть и стоило, — кто теперь знает.
Слева снова послышался сдавленный всхлип.
— Как ты думаешь, с ней все в порядке? — с надеждой спросила Китнисс, отрывая от подушки красное и мокрое от слез лицо.
Лина молча развернулась к окну и задумчиво оглядела его со всех сторон.
— Не знаю, — честно призналась она, осторожно шатая большой треугольный осколок стекла с острым краем, еще продолжавший каким-то чудом держаться в раме. Потом, помедлив, высунула голову наружу, будто надеясь что-либо разглядеть в непросветной тьме.
— Но можешь особо не надеяться — варги слишком живучи, будь он неладны!..
* * *
— Амбер?.. Что ты тут делаешь?.. — знакомый встревоженный голос доносился до нее будто издалека, с трудом прорываясь сквозь заложившую уши густую ватную пелену. — С тобой все в порядке?..
Действительно, было ли с ней все в порядке?.. Стала бы она сидеть скорчившись на холодном полу пустого темного коридора, подтянув колени к подбородку и уставившись в пустоту перед собой невидящим взглядом, если бы все было хорошо?..
Прима лишь неопределенно шевельнула плечами, не отвечая и даже не поворачивая головы, хотя знала: Джейк все равно не уйдет, пока не добьется от нее подробного рассказа.
— Может, все-таки скажешь, что случилось, или так и будешь здесь сидеть? — варг явно желал придать голосу жесткость и строгость, но вместо этого в нем звучали лишь тревога и какая-то странная растерянность. И это было не похоже на него.
В привыкшие к темноте глаза ударил яркий свет зажженного факела.
— Ты же сама прекрасно знаешь, что я не уйду, — словно в подтверждение ее мыслей тихо произнес Джейк. Теперь он уже не стоял, возвышаясь над ней широкой черной громадой, а, обеспокоенный, сидел рядом, стараясь заглянуть в лицо.
— Отстань от меня, а? — раздраженно бросила Прима, не поворачивая головы. Ей были противны все эти нежности, все эти поддельные чувства: Джейк был приставлен к ней по приказу, и ему явно не доставляло удовольствия тоскаться повсюду с чокнутой неугомонной девицей с вечными планами и какими-то секретами. Он должен был следить за ней, охранять и, если надо, защищать ценой собственной жизни. Он всего лишь выполнял свои обязанности — без лишних чувств и эмоций — и Прима знала это.
— Остань от меня! — на этот раз громче повторила она, пытаясь отмахнуться от навязчивого телохранителя. Но тот и не собирался уходить.
— Что это? — поймав ее руку цепкими пальцами, строго спросил Джейк.
Прима нехотя подняла глаза туда, куда указывал варг. На пальцах левой руки при ярком свете факела отчетливо виднелись глубокие царапины, оставленные шершавой поверхностью деревянной рамы окна, а чуть выше, возле сгиба локтя, ярко выделялся багровый кровоподтек.
— Может объяснишь мне, что это такое и откуда оно взялось? — мягкий, всегда соглашающийся с ней Джейк исчез, осталась только какая-то железо-бетонная жесткость и строгость. — Где ты была?!.
Прима молча переводил взгляд с руки, все еще остававшейся сжатой цепкими пальцами варга с длинными, загнутыми вниз когтями, на самого Джейка и не находила, что ответить. Все слова, все заготовленные заранее фразы и аргументы, как-то сами собой улетучились из ее памяти, оставив лишь смятение и растерянность.
— Встань! — холодным, как лед, голосом приказал варг и, не дожидаясь, пока Прима поднимется, сгреб ее за шкирку мощной лапой и сам поставил на ноги.
В дрожащем свете факела мелькнула заляпанная следами травы и грязи белая блузка от формы Хранителей. В некоторых местах ткань оказалась порванной, и сквозь нее просвечивали глубокие лиловые порезы и царапины с наливавшимися на них маленькими темно-красными каплями.
— Та-а-к… — свирепея, протянул варг и, резко дернув девушку за плечи, поставил ее перед собой. — Выбирай: либо говоришь все, как есть здесь и сейчас, либо разбираешься с Рохеном!
Джейк с силой тряхнул Приму за плечи, приводя в себя, но она не реагировала: сознание словно затуманилось, тело болело и ныло, но душа болела больше всего.
— Они… предали меня… не стали даже слушать… А я ведь хотела… хотела все им объяснить… — она жалобно всхлипнула, но тут же одернула себя: нет! она не станет плакать! Не будет раскисать и разводить мокроту, как Китнисс. Все, что было, прошло. Она сделала главные выводы, а остальное — неважно. «Неважно, что обо мне думают эти заносчивые, самолюбивые Хранители. Они мне больше никто!..» — Прима раз за разом повторяла про себя эти слова. Снова и снова. Пока сама в них не поверила.
Боль и мучительная, тягучая пустота, засевшие в душе, схлынули, подобно гигантской тяжелой волне, спрятались, забившись куда-то в самые дальние уголки подсознания. «Все в порядке!..»
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
