было выполнено, императрица с сыном выехали в направлении Блуа, а 31 марта 1814 года российский император Александр, прусский король Фридрих-Вильгельм III и представитель австрийского императора князь Шварценберг во главе своих войск вступили в Париж.
Наполеон в это время во весь опор мчался в направлении к Фонтенбло, там он и встретил курьера, сообщившего ему о сдаче столицы.
Если честно, падение Парижа было предопределено: защищать его оказалось практически некому. Обороной безуспешно пытались заниматься маршалы Мармон и Мортье, но силы оказались слишком неравными. Напрасно Мармон в изрешеченном пулями мундире летал с одного фланга на другой и со шпагой в руке водил в атаки свои слабые и плохо вооруженные войска. Сначала он был отброшен к заставе Ля Виллетт, чуть позже после незначительного сопротивления у него был отбит Монмартр. На требование сдать оружие Мармон ответил с негодованием и презрением. На предложение уйти из Парижа в сторону Бретани он ответил, что пойдет туда, куда сочтет необходимым, никому при этом не подчиняясь.
Мортье и его войска начали отступление первыми и направились на юг в сторону Эссона. Войска Мармона разбили лагерь на Елисейских Полях и пустились в путь на следующее утро в семь часов. К восьми часам заставы уже были сданы противнику.
Находившийся в Фонтенбло Наполеон все еще не верил, что его дело безнадежно проиграно. У него еще было тридцать шесть тысяч штыков, через пару дней их, даст Бог, станет шестьдесят тысяч, но что это такое по сравнению с многократно превосходящими их силами союзников? Капля в море. В отчаянии Наполеон все же приказал наступать на Париж, но маршал Ней резко ответил ему, что измученная боями армия уже больше никуда не выступит. «Но армия повинуется мне!» – возмутился император. «Нет, армия повинуется своим генералам», – перебил его Ней, давая понять, что решение уже принято и останется неизменным.
Войдя в Париж, император Александр должен был остановиться в Елисейском дворце, но из-за сообщения о якобы заложенной там бомбе, он принял решение расположиться у Талейрана в его особняке на улице Сен-Флорентен. Этот особняк Талейран купил совсем недавно. Он был большим и просторным, на каждом из его этажей имелось по шестнадцать-семнадцать комнат, чего было вполне достаточно, чтобы принять не только русского императора, но и всю русскую делегацию.
Откуда появилось предупреждение о заложенной бомбе, можно было только догадываться. При этом сам Талейран утверждал: «Император Александр предпочел остаться у меня». Просто предпочел и все. А не сам ли Талейран инспирировал все эти слухи о бомбе? Как это было на него похоже! Не способный заложить реальную бомбу, он прекрасно умел извлекать выгоду из самим же им спровоцированных слухов. Ни разрушений, ни шума, ни крови – одна лишь чистая выгода, а она состояла в том, что теперь Талейран мог быть ближайшим другом и советником, своего рода, «фаворитом русского царя». Теперь он мог подавать русскому императору нужную информацию и контролировать его действия.
Всего в особняке Талейрана на улице Сан-Флорентен Александр прожил двенадцать дней: сам он поселился на втором этаже, а третий этаж стал филиалом русского министерства иностранных дел – здесь разместились граф Нессельроде и его сотрудники.
Естественно, что в это время Талейран много общался с Александром, подводя его к мысли, что народ Франции мечтает о возвращении Бурбонов. На конкретный вопрос Александра, желавшего казаться либералом и любившего рассуждать об уважении к воле французского народа, как он может быть уверен в том, что Франция желает именно Бурбонов, Талейран, не колеблясь, ответил своей ставшей знаменитой фразой: «Я за это отвечаю».
1 апреля 1814 года управляемый Талейраном Сенат образовал временное правительство, во главе которого встал конечно же сам Талейран. Пусть всего на две недели, но Талейран добился своего: он оказался во главе исполнительной власти Франции, и многие знатные посетители теперь часами ожидали приема у его дверей!
А 2 апреля Талейран созвал Сенат и уже вечером принес императору Александру решение о низложении «корсиканского чудовища» и о восстановлении власти Бурбонов с конституционными гарантиями.
Самым главным в этом решении было обращение к французской армии, освобождавшее солдат и офицеров от присяги человеку, который «не являлся даже французом».
Нельзя сказать, что низложение Наполеона вызвало в Париже национальный траур. Большинство населения, уставшего от бесконечных войн, действительно встретило союзников как освободителей. Однако решение Сената далось Талейрану не так-то просто. В ночь с 31 марта на 1 апреля он послал своих верных людей Эммериха фон Дальберга, маркиза де Жокура и аббата Прадта к спящим сенаторам, которых необходимо было срочно разбудить и всеми правдами и неправдами «вытащить» на экстренное заседание. Сенаторы, многие из которых еще сохранили остатки республиканского духа, приняли пожелание Талейрана без особого энтузиазма. В результате, явилось лишь шестьдесят три человека из ста сорока. Но могло ли хоть что-то остановить Талейрана? Необходимый кворум был достигнут следующим образом: несколько депутатов действительно болело, и их вынудили проголосовать прямо в постели, заявив, что все остальные уже проголосовали «за».
В состав временного правительства, помимо Талейрана, вошли верные маркиз де Жокур и Эммерих фон Дальберг, а также граф де Бёрнонвилль и граф де Монтескью-Фезенсак.
А тем временем в ночь с 31 марта на 1 апреля маршал Мармон отправился в Фонтенбло повидаться с императором и обговорить с ним последние события.
После разговора с маршалом Неем Наполеон начал понимать свое истинное положение: дело было совсем плохо, и ему необходимо было вступать в переговоры. Казалось, он остановился на том, чтобы собрать остатки своих сил, по возможности увеличить их, не проводя больше никаких боевых операций, и, базируясь на этом, начать переговоры. В тот же день он приехал осмотреть позиции корпуса Мармона. В это время из Парижа вернулись офицеры, остававшиеся там для сдачи застав союзникам. Это были Дени де Дамремон и Шарль-Николя Фавье. Они доложили о проявлениях радости и восторга, которыми были встречены вражеские войска при вступлении в столицу, а также о заявлении императора Александра о его нежелании вести переговоры. Такой рассказ глубоко огорчил Наполеона и вынудил его вернуться назад в Фонтенбло. Больше Мармон его не видел, а вскоре он получил из Парижа известие о его низложении.
В сложившихся обстоятельствах маршалу ничего не оставалось, как сохранять перемирие и вступать в переговоры с союзниками. Это было мучительно, но необходимо. Можно себе представить, что творилось в душе отважного Мармона. Перед тем как окончательно принять решение, он захотел выслушать мнения своих генералов. Все генералы, находившиеся под его командованием, собрались у него, и он передал им последние новости из Парижа. Мнение было единогласным: было решено признать временное правительство и присоединиться к нему во
