Читаем без скачивания Путём всея плоти - Сэмюель Батлер

Печально, очень печально. Единственным выходом, который видел Эрнест, было немедленно жениться. Но ведь он не знал никого, на ком бы хотел жениться. Собственно, он не знал ни одной женщины, женитьбе на которой он не предпочёл бы смерть. Это было одной из задач Теобальда с Кристиной — держать его подальше от женщин, и они настолько в том преуспели, что женщины сделались для него таинственными, непостижимыми объектами в пространстве, которых, если невозможно избежать, надо терпеть, но никак не искать и не поощрять. Что же до мужчин, которые любят женщину, или хотя бы просто хорошо к ней относятся, то Эрнест допускал, что так бывает, но считал огромное большинство заявлявших об этом вслух лгунами. И вот теперь стало ясно, что он слишком долго надеялся на чудо, и что ему ничего не остаётся, как подойти к первой встречной, которая согласится его выслушать, и предложить ей безотлагательно выйти за него замуж.

Он заговорил об этом с Прайером и очень удивился, узнав, что сей джентльмен при всём своём повышенном интересе к тем из своей паствы, кто молод и хорош собою, твёрдо стоит на стороне целибата священников, и точно так же все прочие благопристойные молодые клирики, с которыми познакомил его Прайер.

Глава LII

— Видите ли, Понтифик, дорогуша, — сказал ему Прайер во время моциона в Кенсингтонском саду спустя несколько недель после знакомства, — видите ли, Понтифик, дорогуша, ругаться с Римом — это, конечно, самое милое дело, но ведь Рим низвёл врачевание человеческой души на уровень некой науки, тогда как у нашей родной церкви, хоть она и гораздо более чиста во многих отношениях, нет сколько-нибудь выстроенной системы ни патологии, ни её диагностики — я, конечно, имею в виду духовную патологию и духовную диагностику. Наша церковь не прописывает лекарств на основе сколько-нибудь устоявшейся системы, хуже того, когда её врачи в меру своих способностей находят болезнь и указывают лекарство, у неё нет дисциплинарных средств, которые обеспечивали бы фактическое применение указанного лечения. Если наши пациенты предпочитают манкировать нашими указаниями, принудить их мы не можем. На самом деле, это, может быть, и хорошо, если учесть все обстоятельства, ибо по сравнению с римским священством мы в духовном отношении просто коновалы, да даже и надеяться не можем на значительный прогресс в борьбе с окружающим нас грехом, нищетой и страданием, если в каких-то аспектах не вернёмся к практике наших праотцев и большей части христианского мира.

И в каких же аспектах, осведомился Эрнест, предлагает его друг вернуться к практике праотцев?

— Ну, ну, дружище, нельзя же быть таким невеждой. Вопрос стоит ребром: либо священник — это воистину духовный наставник, способный рассказать людям о жизни такое, чего им самим не прознать, либо он совершенное ничто — у него просто нет raison d’être. Если священник не является таким же целителем и наставником для души человека, каким врач является для его тела, что он тогда такое? Многовековая история показала — и вы, конечно, должны знать это не хуже меня, — что как невозможно человеку исцелять тело своих пациентов, не пройдя соответствующей подготовки в лечебнице под руководством умелых учителей, точно так же и душу нельзя излечить от её скрытых недугов без помощи людей, искушённых в душеведении, — то бишь священников. О чём говорит добрая половина наших служебников и богослужебных правил, если не об этом? Как, во имя мирового разума, можем мы в точности определить природу духовного расстройства, пока не наберёмся опыта лечения подобных случаев? Как обрести опыт без специальной подготовки? Мы теперь же должны начать экспериментировать сами, не дожидаясь помощи, которую мог бы предоставить нам обобщённый опыт наших предшественников, — просто в силу того, что их опыт никто никогда не обобщал и не координировал. А потому каждому из нас придётся поначалу сгубить множество душ, которые можно было бы спасти, зная несколько самых базовых принципов.

На Эрнеста это произвело огромное впечатление.

— Что же до людей, занимающихся самолечением, — продолжал Прайер, — то они не более в состоянии исцелить собственную душу, чем исцелить собственное тело или вести собственные судебные дела. В двух последних случаях все достаточно ясно осознают, как нелепо самим пытаться делать то, что должно делать профессионалам, и прибегать к их помощи считают чем-то само собой разумеющимся; но ведь душа — вещь замысловатая и сложная для лечения, и в то же время для человека гораздо важнее правильно обходиться с нею, чем с телом или деньгами. Как относиться к практике церкви, которая потворствует тому, что люди полагаются на совет непрофессионалов в делах, от которых зависит их благополучие в вечности, тогда как им не придет в голову подвергать опасности свои мирские дела таким нездоровым поведением?

Эрнест не усмотрел тут ни одного слабого места. Эти идеи смутно витали и в его мозгу, но ему никогда не приходилось их ухватить и расставить по местам. А уловить ложные аналогии и неуместность метафор ему недостало сообразительности; по сути дела, он был просто младенцем в руках своего коллеги-викария.

— И к чему же, — продолжал Прайер, — всё это нас ведёт? Во-первых, к необходимости исповеди, и протестовать против этого столь же нелепо, как и против анатомирования при обучении студентов-медиков. Да, конечно, этим молодым людям приходится видеть и делать много такого, о чём нам с вами и думать не хочется, но если они к этому не готовы, им лучше избрать другую профессию; они даже могут заразиться трупным ядом и умереть, но они вынуждены идти на такой риск. Так и мы, если мы стремимся стать священниками на деле, а не только по названию, мы должны познать самые мельчайшие и самые отвратительные детали греха, чтобы уметь распознавать его на самых разных стадиях. Кому-то из нас придётся в таких экспедициях даже погибнуть. Но с этим ничего не поделаешь; в любой науке есть свои мученики и жертвы, и никто из них не заслужит большей благодарности от человечества, чем те, кто падёт на ниве духовной патологии.

Эрнесту становилось всё занятнее, но, по кротости души, он ничего не сказал.

— Я не желаю такого мученичества для себя, — продолжал Прайер, — наоборот, я изо всех сил постараюсь его избежать, но если Богу будет угодно, чтобы я погиб при исследовании того, что считаю самым рациональным для Его прославления, — тогда, говорю я, не моя воля, а Твоя, о Господи, да будет[201].

Это было уже слишком, даже и для Эрнеста.

— Мне рассказывали об одной ирландке, — сказал он улыбаясь, — которая говорила, что она — мученица пьянства[202].

— Так и есть, — возразил Прайер с теплотой в голосе — и начал разглагольствовать о том, что эта добрая женщина была экспериментатором, чей эксперимент, пусть и имеющий катастрофические последствия для неё самой, полон назидания для других. Так что она действительно мученица или свидетельница о страшных последствиях невоздержанности во спасение тех, кто, если бы не её мученичество, втянулся бы в пьянство. Она была человеком несбыточной мечты, и её провал при взятии определенного рубежа послужил доказательством, что рубеж неприступен, и что надо оставить всякую попытку его взять. Это было для человечества почти так же колоссально, как если бы рубеж был взят. Кроме того, — добавил он несколько поспешно, — границы добродетели и порока страшно размыты. Половина пороков, которые мир громче всего осуждает, имеют в себе семена добра, и лучше с умеренностью им предаваться, чем избегать совершенно.

Эрнест робко попросил привести пример.

— Нет-нет, — отвечал Прайер, — я не буду приводить примеров, а приведу формулу, которая охватывает все примеры. Она в том, что не может быть полностью порочным образ поведения, который не оказался истреблён в среде самых видных, самых энергичных, самых развитых народов, несмотря на многовековые попытки его искоренить. Если порок, несмотря на все усилия такого рода, сохраняет свои позиции в среде высших рас, то он наверняка основан на некой непреложной истине или на неком факте человеческой природы и должен обладать каким-нибудь компенсирующим достоинством, игнорировать которое мы просто не можем себе позволить.

— Но, — неуверенно заметил Эрнест, — не значит ли это отбросить всякие различия между праведностью и неправедностью и оставить людей безо всякого нравственного руководства?

— Не о людях речь, — последовал ответ, — это наша забота быть для них наставниками, ибо сами они были, есть и всегда будут неспособны направлять себя самостоятельно. Мы должны говорить им, что им должно делать, а при идеальном состоянии дел мы должны иметь возможность заставлять их это делать — надо думать, такое идеальное положение наступит тогда, когда мы будем лучше подготовлены профессионально, и ничто так не продвинет нас по этому пути, как отличное знание нами духовной патологии. Для этого необходимы три вещи: во-первых, абсолютная свобода эксперимента для нас, духовенства; во-вторых, абсолютное знание того, что думают и делают миряне, и какие мысли и действия приводят к каким духовным кондициям; и, в-третьих, сплочённость наших рядов. Если мы хотим чего-то добиться, мы должны быть тесно сплочённым организмом, при этом резко отделённым от мирянства. И мы должны быть свободны от уз, которые налагают жена и дети. Не могу выразить того ужаса, который охватывает меня, когда я вижу, как английские священники живут в гласном браке — по-другому это не назовёшь. Это прискорбно. Священник должен быть абсолютно бесполым, если не на практике, то уж точно в теории, причём теория эта должна быть общепризнанной настолько, чтобы никто не смел её оспаривать.