Читаем без скачивания Анжелика. Война в кружевах - Анн Голон

— Нинон не всегда права. Мне нравится слушать вас.

— Для женщин сойдет и попугай.

Он взял ее за руку, и они спустились по мраморным ступеням.

— Пение скрипок стало громче. Должно быть, театр открыл свои двери. Пора присоединяться к королевской свите.

Они возвращались по аллее, украшенной маленькими плодовыми деревьями в серебряных горшках. Филипп протянул руку и сорвал розовое яблоко с красным боком.

— Хотите? — спросил он свою спутницу.

Она взяла яблоко почти робко и улыбнулась, встретившись глазами с мужем.

В шумной толпе супруги потеряли друг друга. Разгоряченные зрители обсуждали достоинства пьесы и талант Мольера: он заставлял не только смеяться, но и думать.

Ночь уже вступила в свои права, черный бархатный небосвод и силуэты деревьев образовывали идеальную декорацию для освещенного изнутри строения, перед которым остановились придворные.

Очередной дворец грез, хрупкое видение, возникшее в темноте за поворотом аллеи. Зеленый шатер охраняли позолоченные фавны, играющие на простых деревенских инструментах; из прозрачных ваз изливались небольшие прохладные водопады живительной воды. Свет фонарей окутывал парковый павильон хрустальным панцирем.

Король на мгновение остановился, чтобы все могли полюбоваться новой задумкой устроителей праздника, а затем вошел в эфемерный дворец. Его потолок образовывали зеленые ветви, соединенные тонкими рейками, усыпанными золотом. По карнизу выстроились фарфоровые вазы, заполненные цветами, а светящиеся хрустальные шары отбрасывали радужные блики на стены и природный свод.

На серебряных лентах или цветочных гирляндах висели бесчисленные люстры, озарявшие этот зал Тысячи и одной ночи. Между дверями павильона были установлены по два больших факела, освещавшие струи воды, низвергающиеся по каскаду из многочисленных перламутровых раковин, который заканчивался большим бассейном.

В глубине зала, прямо напротив входа, на огромных уступах были расставлены чудесные закуски, радовавшие глаз. Золотые и серебряные миски, подносы, вазы, горшки и горшочки, кувшины с водой — все было готово для королевской трапезы.

В центре павильона гости увидели Пегаса, гордо раскинувшего крылья и выбивавшего копытом из скалы фонтан — Источник Муз[73]. Немного выше, над скульптурой мифологической лошади, в кущах «сладкой зелени» — небольших деревьев с засахаренными фруктами, между полян пирожных и долин карамели, посреди озера из варенья держали совет Аполлон и Музы, почтившие своим присутствием королевский стол. Украшенный гирляндами цветов и серебряной посудой, этот округлой формы стол огибал скалу Пегаса.

Настал час торжественного ужина. Король занял свое место, а дамы, удостоенные чести составить ему компанию, образовали блистательное обрамление Его Величества. Туалет каждой гостьи соперничал своим великолепием с нарядом соседки.

Анжелика с облегчением, к которому примешивалась капля досады, увидела, что ее за королевский стол не пригласили. Хотя она и не рассчитывала на подобную честь. После кампании во Фландрии отношение короля к маркизе дю Плесси оставалось двойственным. С одной стороны, он не выказывал недовольства и был по-прежнему любезен с прекрасной маркизой. Но между ними выросла такая стена, что порой Анжелика удивлялась, как ее еще терпят при дворе.

Окинув насмешливым взглядом избранниц, окруживших «короля-солнце», Анжелика подумала, что, за редким исключением, вся эта ассамблея состояла из отъявленных потаскух, чье прошлое было омрачено самыми невероятными оргиями.

Ни для кого не было секретом, что мадам де Бунель-Бюлльон, жена государственного секретаря, устав от любовных приключений, держала в своем доме настоящий притон и что на «Придворной карте» жилище мадам де Бриссак было отмечено как «Остров наслаждений». Супруга маршала де Лаферте и графиня Фьеск всегда состязались в кокетстве. И обе притворялись, будто бы забыли о том, что в скандальной «Любовной истории галлов» Бюсси-Рабютена обе они были выставлены не в лучшем свете. Чуть дальше демонстрировала свои драгоценности и обвислые щеки герцогиня Мекленбургская, бывшая амазонка Фронды, чьи интриги и любовные приключения наделали в свое время немало шуму.

К исключениям можно было отнести степенную мадам де Лафайет и, до некоторой степени, грустную герцогиню де Лавальер, которая сидела в самом конце стола и меланхолично жевала угощения, предложенные ей офицерами короля. Никто не обращал внимания на бывшую фаворитку, и Людовик XIV даже не взглянул в ее сторону.

Какая женщина занимала думы короля, пока он с неизменным аппетитом поглощал обильную трапезу, состоявшую из пяти перемен по пятьдесят шесть блюд в каждой, которую по велению монсеньора герцога, главного королевского дворецкого, подавали проворные слуги?

Мадам де Монтеспан также не была приглашена к королевскому столу.

Анжелике сказали, что ей отведено место за столом мадам де Монтозье. Столы королевы и придворных дам располагались под тентами. Стол мадам де Монтозье был накрыт на сорок персон. Анжелика села между мадемуазель де Скюдери, с которой она была немного знакома, так как посещала ее салон в Маре, и какой-то дамой, на которую маркизе пришлось дважды взглянуть, прежде чем поверить в ее присутствие.

— Франсуаза! Вы здесь!

Сияющая мадам Скаррон приветствовала приятельницу.

— Да, дорогая Анжелика! Должна признать, что потрясена почти в такой же степени, как вы, и до сих пор не могу поверить в свою удачу, особенно учитывая то печальное состояние, в котором я пребывала несколько месяцев тому назад. Вы знали, что я чуть было не уехала в Португалию?

— Нет, но я слышала, что вам сделал предложение мессир де Кормей.

— Ах! Не напоминайте мне об этой истории. После того как я отклонила его предложение, я потеряла всех своих покровителей и друзей!

— Но разве мессир Кормей не богат? Он мог бы обеспечить вам достаток и позволить передохнуть от ваших вечных неприятностей.

— Но он стар и к тому же ужасно развратен. Именно так я ответила тем, кто уговаривал меня поторопиться с замужеством. Они были удивлены и недовольны, они считали, что положение не позволяет мне привередничать и что я вела себя иначе, когда согласилась стать женой месье Скаррона. Меня порицали. Я говорила с госпожой женой маршала, привела ей самые сильные и разумные доводы, но она продолжала меня осуждать, утверждая, что я сама виновата в собственных несчастьях. Одна лишь Нинон не оставила меня. Ее поддержка помогла мне смириться с жестокостью моих друзей… О чем они только думали, когда осмелились сравнивать этого человека с месье Скарроном? Ах! Бог мой, между ними такие отличия! У Скаррона не было крупного состояния, и он не мог предоставить гостям изысканных развлечений, но он умудрялся собирать в нашем доме самое рафинированное общество. Да месье де Кормей возненавидел бы этих людей и не пустил бы к себе на порог. Все знали, какой жизнерадостный человек месье Скаррон, но никто не знал, какой он добрый. А жених — в нем нет ни блеска, ни ума, ни чувства юмора, а когда он открывает рот, он просто смешон. Мой покойный супруг был удивительным человеком. На самом деле он не был сумасшедшим или порочным. Все признавали его порядочность, ни с чем не сравнимое бескорыстие…

Франсуаза говорила очень убежденно, с той страстью, которую она порой себе позволяла, беседуя с людьми, достойными доверия. Очарованная ее искренностью и обаянием, Анжелика в очередной раз поймала себя на мысли, что эта женщина действительно привлекательна и даже красива.

Конечно, мадам Скаррон немного выделялась скромностью своего наряда, но платье из коричневого бархата с теплым красным отливом было подобрано с большим вкусом, а двойное ожерелье из гагата и маленьких рубинов необыкновенно шло к ее нежной коже и темным волосам.

Франсуаза рассказала, что в конце концов, доведенная до отчаяния, она согласилась в качестве третьей придворной дамы, едва ли не на положении горничной, сопровождать принцессу Немурскую, намеревавшуюся сочетаться браком с королем Португалии. Отдавая прощальные визиты, она встретилась с мадам де Монтеспан. Та удивилась. Мадам Скаррон описала приятельнице свое бедственное положение.

— И поверьте, я нисколько не пожалела о своих словах. Атенаис выслушала меня очень внимательно, хотя и была занята своим туалетом. Вы ведь знаете, что мы — подруги по пансиону, родились в одной провинции, как и вы, Анжелика. С тех пор как Атенаис появилась в Париже, я не раз имела возможность оказывать ей мелкие услуги. В конце концов она заверила меня, что поговорит с королем о моей упраздненной пенсии и безответных прошениях. Под ее диктовку я написала новую бумагу, которая заканчивалась словами: «Две тысячи ливров — это все, что необходимо одинокой женщине для спасения». Король принял это прошение с необычайной добротой, и — о чудо! — пенсия была восстановлена! В Сен-Жермене, куда я отправилась поблагодарить Атенаис, мне посчастливилось встретить Его Величество, и он сказал мне: «Мадам, я заставил вас ждать слишком долго; но я завидовал вашим друзьям и хотел оказать вам эту услугу лично». Разве столь любезная речь не перечеркивает долгие годы томительного ожидания? С тех пор я дышу, я живу, мелочные заботы больше не снедают меня. Я вернулась в то общество, которое встречало меня с кислой миной, вновь обрела светские привычки, и… вот я в Версале!