Наконец, был убит высокородный дворянин, отец дона Сципиона, которого вы сегодня утром разоружили. Убийц схватили, и под пытками они признались, что именно я нанял их. Я как только мог защищался, но король наложил на меня большой штраф и приговорил к изгнанию. Получив королевский указ и оплакивая свою горькую судьбу, я сел за обед. Мне прислуживал мой единственный слуга Педро, оставшийся верным мне, — остальные покинули меня. У меня не было аппетита, поэтому я попросил Педро налить мне немного вина. Тот отошёл к буфету, стоящему за моей спиной. Случайно я поднял голову и глянул на настенное зеркало напротив: я увидел, как слуга сыплет какой-то порошок в бокал с вином, который он собирался подать мне. Тогда мне припомнилась шляпа, найденная в монастыре, и стилет в груди молодого дворянина. Как молния, меня пронзила мысль, что я пригрел змею на собственной груди, и именно с его помощью осуществлялись планы моей гибели. Я встал, закрыл дверь и, вытащив шпагу, обратился к слуге со словами:
— Негодяй, я раскрыл твои козни! На колени — пришёл твой смертный час!
Он побледнел, задрожал и упал на колени.
— Так вот, — продолжал я, — предоставляю тебе выбор: или выпей этот бокал вина, или я проткну тебя своей шпагой!
Он колебался, и я приставил к его груди кончик шпаги, уколов его до крови.
— Пей! — крикнул я. — Неужто приказ выпить бокал старого вина так ужасен? Пей или моя шпага сделает своё дело! — Он выпил и хотел выйти из комнаты. — Нет, нет, — сказал я, — ты останешься здесь, пока вино не окажет своё действие. Если я ошибся и ты не виноват, я вознагражу тебя за пережитое, но сейчас ты под подозрением.
Спустя четверть часа, в течение которых я шагал из угла в угол по комнате с обнажённой шпагой в руке, слуга зашатался и упал, умоляя меня позвать к нему священника. Когда пришёл мой духовник, слуга признался, что уже долгое время служит орудием в руках моей матери и дона Игнацио, это с его помощью они пытались взвалить на меня вину за преступления и убийства, совершаемые ими, для того чтобы погубить меня. Сильное рвотное средство, выпитое слугой, отсрочило его смерть — его отвезли в Палермо, где он дал свои показания, прежде чем умереть.
Когда король узнал об этих событиях, он отменил свой приговор, извинился передо мной, и опять вся знать и придворные стали навещать меня и добиваться моей дружбы. Мою мать приказали заточить в монастырь, где она и умерла, надеюсь, примирившись с небом. Отец Игнацио бежал в Италию и, как мне потом сообщили, погиб там.
Избавившись от моих главных врагов, я счёл себя в безопасности. Я женился на даме, которую вы только что видели, и у нас родился старший из сыновей, когда дон Сильвио, таково имя незаконнорождённого брата, достиг совершеннолетия и потребовал своей доли наследства. Если бы он просил у меня материальной поддержки как единоутробный брат, я не отказал бы ему в помощи. Но я не мог допустить, чтобы сын монаха, многократно покушавшегося на мою жизнь и честь, стал наследником титулов и поместий моего отца. Начался судебный процесс, который длился пять или шесть лет. За это время дон Сильвио женился, и у него родился сын, которого назвали тем же именем, и вы слышали, как я обращался к нему, называя его доном Сильвио. После длительных проволочек суд вынес решение в мою пользу, признав притязания дона Сильвио незаконными на основании завещания и исповеди моего отца. Но до сих пор идёт вражда между нашими семьями. Дон Сильвио-отец отказался от всех моих предложений помощи и преследовал меня с упорством, которое несколько раз чуть не стоило мне жизни. Наконец он пал от руки наёмных бандитов, принявших его за меня. Дон Сильвио умер, не оставив своей семье средств к существованию. Я назначил пенсию его вдове и дал хорошее образование его сыну, которому определил щедрое содержание, но, очевидно, в него вселился дух его отца, и никакие проявления доброты с моей стороны не смогли пробудить в нём чувства благодарности.
Недавно я устроил его на службу в армию, где он встретился с моими сыновьями и поссорился с ними по пустячному поводу. Последовали две дуэли, окончившиеся для него печально — он был унесён с поля раненым.
Мои сыновья гостили у меня два последних месяца и уехали только недавно. Сегодня утром дон Сильвио вместе с доном Сципионом явились ко мне в дом и, обвиняя в смерти своих родителей, вынули шпаги, чтобы покончить со мной. Услышав шум, жена и дочь бросились ко мне на помощь — остальное вы знаете».
Часть вторая
ГЛАВА XXI,
в которой корабль Джека, несущийся под всеми парусами к счастью, вдруг остановлен на полном ходу, и наш герой попадает под арест
Джек и Гаскойн провели в доме Рибьеры две недели, но рамки нашего повествования не позволяют нам рассказать о событиях этих дней подробно. Хозяин обращался с гостями так, как если бы они были его сыновьями, а доброта со стороны женской половины семьи была поистине беспредельной. Агнесса, по понятной причине, отдавала предпочтение Джеку, с чем Гаскойн легко примирился, сознавая, что наш герой имеет преимущество более раннего и близкого знакомства с ней. За то время, что наш герой провёл в их доме, между Джеком и Агнессой возникло чувство, которое если и не было любовью, то, во всяком случае, было недалеко от неё, но они были ещё слишком молоды, чтобы помышлять о чём-либо серьёзном. Хотя они вместе гуляли, разговаривали, смеялись и играли, они всегда вовремя являлись к обеду и проводили вечера дома. И всё же Агнессе казалось, что она испытывает к нашему герою чувства более глубокие, чем к своим братьям, а Джек считал Агнессу самой милой и доброй девушкой из всех, кого он когда-либо знал.
По истечении двух недель наши мичманы распрощались с хозяевами и, получив от них рекомендательные письма во многие аристократические дома Палермо, уселись на двух прекрасных мулов, украшенных уздечками с колокольчиками. Старая донна расцеловала их в щёки, старый дон осыпал их благословениями и пожеланиями счастья. Губки донны Агнессы дрожали, произнося слова прощания, и как только гости отъехали, она бросилась в свою комнату и разрыдалась. Лицо Джека также омрачилось, а глаза повлажнели от мысли о долгой разлуке с Агнессой. Никто из них и не предполагал до минуты расставания, как сильно они привязались друг к другу.
Минут пятнадцать-двадцать наши мичманы молча ехали вслед за своим проводником. Джек не хотел, чтобы его отвлекали от грустных мыслей, а Гаскойн чувствовал это.
— Эх, Тихоня, — сказал он наконец, — будь я на твоём месте, я не стал бы расставаться с такой очаровательной девушкой, как Агнесса, ведь она любит тебя без ума.
